— И я помню. Это был октябрь 1979 года, пятница.

— Да, пятница, как ни странно, но я тоже помню это совершенно точно. Мы собирались в субботу, почти как теперь, жарить шашлыки, но рано утром в дом пришла милиция — опрашивали тогда едва ли не всех в поселке.

— Мы как раз не собирались жарить шашлыки, а отменили их еще накануне, как раз в пятницу, потому что погода неожиданно испортилась.

— Да, верно. — Впервые за время разговора «первый сосед» хоть в чем-то согласился с бывшей женой, которая снова подала голос из своего угла. — Мы отменили шашлыки еще в пятницу днем, потому что с погодой начало твориться нечто невообразимое.

— Непогоду я тоже помню, — поддержал их хозяин дачи. — Я как раз вез матушку на дачу, и буря, что называется, настигла нас в пути. Именно буря. Выезжали из Москвы — светило солнце, и вообще октябрь в том году был на редкость теплым. А петом вмиг, как по мановению волшебной палочки, небо затянуло тучами, причем темными такими, свинцовыми. Ветер задул страшной силы. На шоссе не упало еще ни одной капли, но открылась какая-то совершенно сюрреалистическая картина: по полю быстро двигалась серая пелена, наподобие дымовой завесы. На самом деле это ветер гнал на нас стену дождя. Прошло еще несколько минут, и нас накрыло. Это был даже не дождь, а беспросветная ревущая мгла, разглядеть сквозь которую что-нибудь на расстоянии вытянутой руки было категорически невозможно. Машины ползли еле-еле с включенными фарами… Ни дать ни взять последнее действие «Короля Лира»…

— В том-то и дело. Вернее — загвоздка. Какого черта он поперся на дату к теще именно в такую погоду?

— А может, он как раз дожидался чего-то подобного, чтобы быть наверняка уверенным, что его никто не увидит. Ни на шоссе, ни на подъезде к дому. Может, он и вправду решил окончательно разобраться с несчастной старушкой? Может, даже убить ее, чтобы завладеть остатками имущества?

— Да какого имущества, побойтесь Бога! Она после смерти Лены откровенно бедствовала. Даже обедать стала ходить по соседям. Стеснялась, придумывала всякие благовидные предлоги, но все равно приходила именно к обеду.

— Да. Голод не тетка. Она и деньги начала занимать.

— И потом, не знаю, как кто, но мы с мамой были в доме несколько раз уже после смерти Лены: там была такая нищета… Голые стены, а на выцветших обоях темные следы от картин…

— И еще. Если он решил убить старушку и при этом остаться незамеченным, то какого лешего тогда оставил машину под нашим забором? Милиция к нам первым потому и пришла наутро, что машину обнаружили рядом с нашей калиткой.

— Потому что за вашим забором в ту пору асфальт кончался, а дождь был такой силы, что он просто побоялся застрять в колее. Грунтовую дорогу, если ты помнишь, вмиг размывало.

— Ну хорошо. Он не хотел убивать старушку и грабить не хотел, просто приехал в гости. Но почему в такую пору?

— Этого теперь, вероятно, не узнает уже никто.

— И никогда.

— Почему же? Я знаю. Вернее, предполагаю. Но вы запретили мне говорить!

— Да говори ты, черт с тобой, только не брызгай своим ядом во все стороны.

— Я попробую, милый, хотя ничего обещать не смогу: это у меня процесс неконтролируемый — могу ужалить, сама того не заметив. Причем смертельно.

— Хватит, Лида. Хочешь сказать по делу — говори. Надоела до смерти ваша вечная ругань.

— Хорошо. Он приехал, потому что его позвали.

— Кто позвал?

— Бабушка и внук, который пробрался на дачу тайно.

— Почему тайно?

— Думаю, потому, что сбежал из тюрьмы. Правда, Вера Васильевна считает, что этого не может быть. Ей, конечно, виднее…

— Она считает, потому что знала его лучше всех нас, как выяснилось. А ты-то почему так уверена в том, что он сидел?

— Да так, есть кое-какие основания…

— Так говори, чего темнить-то. У нас сегодня просто вечер откровений.

— И правда. К чему бы это?

— Не к добру, уж точно. Так какие у тебя основания, Лида?

— Ну, это дело давнее, как вы понимаете… Короче, был у меня один поклонник тут на трассе, гаишник, в смысле инспектор ГАИ. Пост его был как раз на нашем светофоре. И как я еду, он меня всегда тормозил. То да се: как зовут, с какой дачи, телефончик… ну и все такое, вы понимаете.

— Понимаем, понимаем, можешь без подробностей.

— А никаких подробностей и не было, напрасно ты губы раскатал. Наше с ним общение тем и ограничивалось: «Здрасьте! — До свидания!» — и все через окошко машины. Так вот, меня в ту ночь на даче как раз не было. Я, милый, если ты помнишь, после того как днем решено было гостей не приглашать и шашлыки отменить, на ночь осталась в городе. И на дачу приехала только утром.

— Да, что-то припоминаю.

— Еще бы тебе не припомнить! Ты мне по телефону такой скандал закатил в очередном припадке ревности! И потом тоже… Но — замолкаю, замолкаю! — к делу это отношения не имеет, согласна. Так вот, еду я, значит, с утреца пораньше. Спешу, трепещу… Как там меня грозный муж встретит?! А тут этот гаишник палочкой машет. Мне в то утро, честное слово, не до галантных бесед с ним, но и он, смотрю, без обычных своих ухмылочек. Остановилась я, а он даже не поздоровался, если память мне не изменяет, а заявил сразу же: «Тут у вас ночью преступление совершено. Зятя академика кто-то зверски зарубил в доме тещи. Так вот, есть подозрение, что это дело рук сбежавшего из мест заключения его сынка, внука, стало быть, покойного академика. Преступник еще не задержан, ведутся мероприятия, но я вам пока рекомендую воздержаться от поездок в одиночестве, а тем более — прогулок». Сказал, козырнул, как посторонней, и тут же в другую сторону отвернулся. Я толком еще ничего не поняла: какой зять, какого академика? Но только вижу, в будке у моего поклонника какие-то люди в штатском мельтешат, и вместо одного его мотоцикла — целых две «Волги»: одна черная, одна милицейская, канареечная. Ну я и поспешила убраться от греха подальше…

— И никому ничего не сказала?

— А ты вспомни, дорогой, как ты меня в то утро встретил? Тут не то что про гаишника какого-то — имя свое и то позабудешь! Но это опять же к делу не относится.

— Да, история…

— А ты ничего не сочиняешь, Лида?

— А какой мне резон сочинительством заниматься? Я к этохгу делу в отличие от некоторые никакого отношения не имею. Да и проверить мои слова не так уж трудно будет, я думаю, если вас эта история так уж захватила.

— Да, действительно, уточнить это не составит большого труда.

— Так что же выходит: Роберт сбежал из тюрьмы, заманил отца на дачу, убил его там, и… что? Его так и не поймали?

— Почему — не поймали? Может, и поймали.

— Но об этом никому не известно.

— А в те времена отчеты о делах такого рода печатать было не принято. Академик-то ваш был, между прочим, из этих самых… засекреченных. Так что взяли тихо, посадили тихо, на том и успокоились.

— Ну что значит — тихо? Все же не тридцать седьмой год был, семьдесят девятый… Следствие наверняка было, потом — суд. Почему же никого из нас не потащили в свидетели?

— А чему свидетелем ты мог быть? Ты что, видел, как это все происходило? Или этого самого Роберта близким другом был? Или вообще другом семьи?

— Нет, но Софью Аркадьевну-то наверняка вызывали и допрашивали.

— Ее-то, конечно, наверняка. Только вот кто из вас помнит, когда она после всей этой истории снова дома объявилась?

— Да, очень не скоро. Месяца через полтора, а то и больше. И уже как бы не в себе. То есть истории всем рассказывала одну чуднее другой, и каждый раз — новые.

— Вера, а ты или мама твоя не проведывали ее в это время? Пока она здесь отсутствовала, я имею в виду?

— Мама сначала звонила на городскую квартиру, там отвечала какая-то их дальняя родственница. Говорила, что Софья Андреевна в больнице, но почему-то умолчала в какой. Мама тогда специально поехала в город, к ним домой, чтобы понять, что происходит. Но дверь никто не открыл, а соседка сказала, что в квартире тоже была милиция, что-то искали, и потом какие-то люди в штатском находились постоянно, вроде бы дежурили, дожидались кого-то.

— Ну! Что я говорила! Это была самая настоящая засада: они ловили вашего замечательного эстета — Роберта.

— И что же, Вера, про Софью Аркадьевну соседка тоже ничего не знала?

— Практически ничего, она тоже слыхала от кого-то, что ее увезли в больницу.

— И на этом твоя мама успокоилась? На нее не похоже…

— Нет, мама не успокоилась, ты прав, это не в ее духе. Она стала звонить в милицию, по-моему, на Петровку, 38… И там ей, правда, не сразу, но все же объяснили, что у Софьи Аркадьевны не в порядке психика и ее поместили в институт имени Сербского. Мама и туда дозвонилась. Там подтвердили, что такая больная у них находится, но посетить ее до поры нельзя. Тогда мама стала писать в Минздрав, в ЦК, в газету «Правда» и еще куда-то… Меня она в подробности не посвящала. Но кончилось тем, что ей вдруг позвонили, вроде бы снова с Петровки, попросили приехать, и она пробыла там целый день. А когда вернулась, на ней лица не было. Толком ничего нам с бабушкой она рассказывать не стала. Сказала только, что видела Софью Аркадьевну и что состояние ее самое плачевное. Вроде бы она маму даже не узнала. Однако врачи обещали, несмотря на возраст, поставить ее на ноги. И действительно, через три (а не полтора! — как вам показалось) месяца Софья Аркадьевна вернулась. Но в каком она вернулась состоянии, все уже знают.

— Да-а, Вера, умеешь ты хранить тайны…

— Это чужая тайна… И потом, никто из вас никогда прежде этой историей особо не интересовался.

— Но все же, знаешь ли, если бы мы могли предположить такое…

— Вам было проще предположить, что я лгу.

— Ладно. Ты не лгала. Ты вообще никогда не лгала, ни разу в жизни… Так, Лида?

— Нет, конечно. Не так. Не надо меня провоцировать. Правду я говорю далеко не всегда, но, как выясняется, этот гpex водится не только за иной… Но в данном случае врать не было никакого резона. Мне-то эти гектары, к сожалению, ни при каком раскладе не наследовать…

— А кому наследовать?

— Как — кому?! Роберту! Он, надо полагать, уже отсидел свое и теперь занялся продажей наследства, недаром вдруг все всполошились и вспомнили про старый дом!

— Да, черт возьми, как ни парадоксально, но похоже на правду! Очень похоже.

— Но что же он не появляется здесь?

— А зачем? Чтобы пообщаться с призраками? И потом, с чего ты взял, что не появляется? Это мы теперь бываем здесь не так уж часто, кроме Олега, разумеется. Так кто знает, приезжал он или нет? Кто из вас, включая Веру, если она, конечно, снова не хранит чужую тайну, может представить себе, как он теперь выглядит? Может, он бомж какой, грязный и нечесаный. А может, совсем наоборот, навороченный бык на «шестисотом» «мерседесе». Этих теперь в поселке полно, вон какие дворцы себе оттюхали!

— Да, и снова ты права, Лида: тихий наш, славный сельский приют теперь черт знает на что стал похож.

— Да уж ладно, тихий! Целую ночь напролет вспоминали про всякие злодейства, а под утро — на тебе! — оказывается, приют наш сельский был тихим и славным. Сейчас заплачу!

— Ты не заплачешь… Но у нас здесь правда было если не тихо, то уж уютно и мило, по-домашнему… А теперь…

— А что — теперь? Пришли новые люди и устраивают все по-своему. У них, может, свои представления о милом уюте! Причем, заметьте, они ведь не с неба свалились и не ограбили никого, не отняли землю. Вы сами по доброй воле и без принуждения продаете им спои наследственные гнезда, потому что иных заработков у вас больше нет! Так на кого же теперь обижаться? Если только на самих себя!

— Ты-то чему радуешься? Забыла, как бесилась намедни, когда один такой новый хозяин тебя вместе со старым «жигулем» чуть не на обочину сбросил своим «мерседесом»?

— Бесилась, конечно, потому что обидно. Но все равно я человек объективный и сейчас признаю: сама виновата. Он же мне мигал сзади, просил уступить дорогу, надо было посторониться. Нет, я, видите ли, решила с ним погоняться, ну решила — и получила…

— Ничего, ты не расстраивайся. Ты в следующий раз, как увидишь такого сзади, сразу сама съезжай на обочину, останавливайся, выбегай из машины и кланяйся низко, как раньше перед барами крепостные холопки поклоны били. Может, бросит какую кость с барского плеча…

— Оставьте! Еще классовых споров нам здесь не хватало. К тому же Лида, как это ни прискорбно, снова права. На кого нам теперь обижаться? Да и старо все это как мир. И было, тысячу раз было… Чехова хоть возьмите… Господь с ними со всеми: с новыми хозяевами, со старыми… Я сейчас о другом думаю… Если бы все было, как представляется Лиде, и Роберт действительно вернулся откуда-то и занялся продажей дома, мне кажется, он все же появился бы здесь и с кем-нибудь из нас попытался бы увидеться.

— Ну, давай будем говорить откровенно: не с кем-нибудь, а с тобой. Это — да. Это было бы, судя по твоим рассказам, вполне в его стиле. Что бы там ни происходило с человеком в жизни, а то, что заложено в юности, нет-нет да и проступает через панцирь нажитого. Тем более теперь, если, по-Лидиному, он вроде как победитель — богатый наследник, можно сказать, миллионер. Но ведь он не появлялся у тебя? Сейчас-то ты ничего не скрываешь?

— Нет, честное слово, не появлялся. И мне это странно…

— Погоди, может, еще объявится. На белом «мерседесе» и с букетом алых роз. Или наоборот: «мерседес» будет алым, как паруса у Грина, а розы — белыми… Как тебе такой сюжет?

— Оставь, Лида, что же ты никак не уймешься…

— Простите, Вера, а вы не знаете, случаем: в какой лечебнице находилась эта несчастная женщина? Софья Андреевна, если я правильно запомнил ее имя… — Вопрос прозвучал негромко, но все снова на некоторое время застыли, как после первого признания Веры.

* * *

Казалось, они напрочь забыли о том, что в их не слишком дружной, но явно стародавней компании случайно затерялся практически посторонний человек.

Теперь, обнаружив его присутствие в темной комнате, пронизанной сырой прохладой и седым, уже предрассветным туманом, все отчего-то сильно испугались и даже замерли на время, не в силах совладать со своим внезапным страхом.

Словно в сизых клубах тумана, потревоженные чужим голосом, вдруг явились им зыбкие тени призраков — свидетелей и участников давно минувшей трагедии.