Выступление митрополита Афанасия и бояр весной 1564 г. должно были убедить царя, что продолжать борьбу с изменами, побегами и своеволием дворян, оставаясь в их среде, в окружении старого Государева двора, невозможно п небезопасно. Еще в 1560 г. царь стал подбирать покорных приверженцев и приводить их к особой присяге. Так в недрах старого Государева двора стал образовываться, как выражался Курбский, как бы «полк сатанинский».
Несомненно, что в 1564 г. в среде боярства и дворян был определенный раскол: меньшинство покорилось и примкнуло к партии царя, а большинство по-прежнему стояло на почве старых обычаев, ограничивавших, если не формально, то по существу, самодержавие царской власти. После весеннего выступления митрополита Афанасия и бояр в опалах наступило затишье, и царь стал готовиться к решительной схватке. Выход из положения царь нашел в том, чтобы уйти из старого Государева двора и образовать особый двор из приверженцев и надежных людей. Так как большинство дворян было против этого намерения царя, то произвести задуманный переворот, оставаясь в Москве в окружении старого двора, было небезопасно.
3 декабря царь с царицей и сыновьями поехал из Москвы в село Коломенское. Необычная оттепель, от которой вскрылись реки, задержала там царский поезд. 17 декабря царь выехал в село Тайнинское, оттуда в Троицкий монастырь, где 21 декабря праздновал память митрополита Петра, а от Троицы отправился, наконец, в Александрову слободу. Только 3 января 1565 г. царь прислал в Москву с известным впоследствии опричником Константином Дмитриевичем Поливановым к митрополиту Афанасию и к оставшемуся в Москве правительству грамоту и «список, а в нем писаны измены боярские и воеводские и всяких приказных людей».
Таким образом, правительство и все москвичи целый месяц были в недоумении относительно необычайного царского отъезда и в неведении о дальнейших намерениях царя. Следует напомнить, что московские государи, уезжая из Москвы даже на короткое время, всегда назначали несколько бояр ведать в их отсутствие столицу и все дела. На этот раз царь уехал, не назначив никого замещать его. Что же произошло вследствие этого в Москве? В рассказе об этом я буду придерживаться летописи, делая от себя лишь необходимые пояснения и добавления.
Прежде всего остановилась работа всего правительственного аппарата: «…Все приказные люди приказы государьские отставили и град оставиша никим же брегом», т. е. не оберегаемым. Всяких чинов люди, начиная от бояр и до «множества народа», приходили к митрополиту и с плачем говорили: «Увы, горе, како согрешпхом перед богом и прогневахом государя своего многими пред ними согрешении… ныне к кому прибегнем, и кто нас помилует, и кто нас избавит от нахождения иноплеменных? Како могут быти овцы без пастыря?.. Также и нам как быть без государя? И иная многая словеса подобная сих изрекоша ко Афонасию митрополиту…» Растерявшиеся «всяких чинов люди» умоляли митрополита быть ходатаем перед государем, чтобы он «гнев свой отовратил, милость показал и опалу свою отдал, а государьства своего не оставлял и своими государьствы владел и правил, якоже годно ему, государю».
Тайный выезд царя Ивана из Москвы в Александровскую слободу.
Художник М.Н. Панин
Трудно в понятиях и языком того времени ярче изобразить крайнюю растерянность, которая охватила москвичей. Мы легко можем снять налет условной риторики официозного летописца и почувствовать правдивость рассказа по существу. По разным, может быть, основаниям все в Москве находились в напряженном ожидании катастрофы, ни времени, ни размеров, ни последствий которой никто не мог предвидеть.
Особенно затруднительным было положение правящих кругов, думцев и приказных людей, на которых в первую очередь падала ответственность, и на которых, естественно, обращались взоры всех москвичей. В этой среде всем были памятны кровавые раздоры, злоупотребления властью и убийства противников в годы малолетства царя Ивана. С другой стороны, вставал грозный призрак анархии и восстания низов населения против правящих лиц. В истории Московского государства не раз бывало, что борющиеся между собой придворные партии поднимали московскую чернь и натравливали ее на своих противников.
В настоящий момент обычные в боярской среде противоречия интересов и борьба за власть, лишавшие боярство сплоченности и способности действовать коллективно, осложнялись тем, что Иван уже успел склонить на свою сторону значительную часть дворян. Наконец, весьма реальную опасность представляла угрожающая позиция, занятая царем в Александровой слободе. Бояре и приказные люди, конечно, знали, что слобода была превращена царем в крепость, что по всем дорогам в слободу расставлены караулы и заставы, что царь окружен в слободе отрядом преданных ему людей в полной боевой готовности, что он, чтобы обеспечить себе и своим приверженцам полную свободу действий, захватил с собой всю казну, а своим приближенным велел взять с собой жен и детей.
Уезжая из Москвы, царь никому не поручил ведать Москву и все государство и в тоже время не заявлял о своем отказе от власти. Имея в виду это и другие обстоятельства сложившегося положения, никто из бояр не мог осмелиться на то, чтобы взять в свои руки брошенную царем власть или даже принять меры к тому, чтобы приказы делали свои очередные дела и не останавливали хода правительственной машины.
В летописном рассказе есть косвенные указания на то, что после отъезда царя из Москвы его агенты вели соответствующую замыслам Ивана агитацию. Агитационный характер носит и грамота к митрополиту, присланная царем из слободы. Царь обвинял не определенных виновных в чем-либо людей, а в общих выражениях бросал обвинение всем служилым людям, начиная с первого боярина и до последнего приказного дьяка, напоминал о том, что было «в его государские несовершенные лета», т. е. во время его детства, обвинял все правительство и всех в расхищении казны, в убытках, причиненных народу, в неисполнении долга оберегать православное христианство от внешних врагов.
Смысл этих обвинений был ясен: только один царь стоит на страже государственных и народных интересов, один радеет обо всех и обо всем, как подобает царю. Даже «святые отцы», т. е. духовенство, заодно со служилыми и приказными людьми, «и в чем он, государь, бояр своих и всех приказных людей, также и служилых князей и детей боярских похочет которых в их винах понаказати и посмотрити, а архиепископы и епископы, и архимандриты, и игумены, сложася з бояры и з дворяны, и з дьяки, и со всеми приказными людми, почали по них же государю царю и великому князю покрывати; и царь и государь и великий князь от великие жалости сердца, не хотя многих изменных дел терпети, оставил свое государьство и поехал, где вселитися, идеже его, государя, бог наставит».
Эту тему о всеобщей преступности и о негодности управлять государством всех, кроме царя, который один может «все управить», если ему не будут мешать изменники, развивали агенты царя Ивана. Одновременно с грамотой к митрополиту и боярам царь послал с К.Д. Поливановым грамоту к гостям, купцам и «всему христианству града Москвы», «а велел перед гостьми и перед всеми людми ту грамоту пронести дьяком Путилу Михайлову и Ондрею Васильеву, а в грамоте своей к ним писал, чтобы они себе никоторого сумнения не держали, гневу на них и опалы никоторые нет».
Нет сомнения, что К.Д. Поливанов и дьяки нашли достаточное количество помощников, основательно проработали и растолковали москвичам данные им директивы. Эта агитация должна была создать в народе представление, что в уходе царя от власти виноваты исключительно высшие классы общества, и не отдельные представители, а все поголовно. Такая постановка вопроса заключала в себе недвусмысленную угрозу поднять и развязать в случае надобности стихию народного восстания против высших классов общества.
И «таинственный», как выражались историки, отъезд царя из Москвы, и месяц молчания, и военный лагерь, устроенный в слободе, – все это вовсе не было пустой комедией или «инсценировкой», как выражался С.М. Соловьев. Все было умно предусмотрено и рассчитано на различные возможности хода борьбы. Царь Иван, затевая переворот, понимал, что он ставит большую ставку в рискованной игре. В летописном рассказе многое будет непонятно, если не признать, что царь не был уверен в успехе своего предприятия. Благоприятных данных было много, но царь Иван по живости своего воображения всегда был склонен преувеличивать опасности. А основания для опасения были. Ведь в это время было уже много лиц и фамилий, потерпевших от опал, был жив его двоюродный брат. Наконец, как-никак, а в руках оставшегося в Москве правительства был весь аппарат власти; и еще неизвестно, что сказали бы бояре и дворяне, если бы царь заявил о своем желании учредить особый двор, оставаясь в их среде в Москве.
Отъезд царя в Коломенское был началом жестокой схватки царя со своими дворянами. Все было рассчитано на то, чтобы сломить сопротивление старого Государева двора, поставить на колени его руководящую верхушку и заставить сдаться без всяких условий.
Эти два месяца напряженной борьбы обошлись царю дорого. По словам будущих опричников Таубе и Крузе, когда царь в начале февраля вернулся из Александровой слободы в Москву, он был неузнаваем – у него вылезли все волосы на голове и из бороды.
Царские грамоты москвичам и агитация Поливанова с товарищами вызвали в Москве переполох и большой испуг. Думные, приказные и «всяких чинов люди», приходя к митрополиту, умоляли его быть ходатаем перед царем, чтобы он отложил свой гнев и не оставлял государства, «а владел бы и правил, якоже годно ему, государю, а государьские лиходеи, которые изменные дела делали, и в тех ведает бог да он, государь, и в животе и в казни его государьская воля».
Гости, торговые люди и «всякие» москвичи прибавляли к этому, что они не только не будут «стоять» за лиходеев и изменников, но п «сами тех потребят», если им будет разрешено. Неизвестно, был ли в это время в Москве Охотный ряд, но охотнорядцы, как видно, уже были налицо…
Далее летописец подробно рассказывает о поездке духовенства, бояр и «всяких москвичей» во главе с митрополитом Афанасием в слободу «плакатися царю и великому князю о его государьской милости».
Летописец ясно и вполне вразумительно рассказывает, на каких условиях царь согласился отложить гнев и опалу и вернуться в Москву: «На том, что ему своих изменников, которые измены ему, государю, делали и в чем ему, государю, были непослушны, на тех опала своя класти, а иных казнити и животы их и статки имати, а учинити ему на своем государьстве себе опришнину, двор ему себе и на весь свой обиход учинити особной, а бояр и околничих, и дворецкого, и казначеев, и дьяков, и всяких приказных людей, да и дворян и детей боярских, и столников, и стряпчих, и жилцов учинити себе особно, и на дворцех, на Сытном и на Кормовом и на Хлебенном, учинити клюшников, и подклюшников, и сытников, и поваров, и хлебников, да и всяких мастеров, и конюхов, и псарей, и всяких дворовых людей на всякий обиход, да и стрелцов приговорил учинити себе особно».
«А которые бояре и воеводы и приказные люди дошли до государьские великие измены, до смертные казни, а иные дошли до опалы, и тех животы и статки взяти государю на себя. Архиепископы же и епископы, и архимандриты, и игумены, и весь освященный собор да и бояре и приказные люди, то все положили на государьской воле».
В таких общих и невразумительных выражениях формулировал летописец самый существенный вопрос учреждения Опричного двора. Особый двор служилых людей со всяким обиходом был техническим средством, которое должно было обеспечить царю свободу действий и личную безопасность, а основное условие, на котором царь дал согласие не отказываться от власти, состояло в том, чтобы духовенство отказалось от исконного права печалования за опальных, а дворяне отказались от старинных гарантий правого княжеского суда.
Иван Грозный в Александровской слободе. Художник А.С. Максимов
Ранее князь, недовольный своим слугой, должен был сказать ему его вину в лицо, дать ему «исправу», т. е. возможность сказать в свое оправдание все, что он мог, и затем «судить» его в присутствии своих бояр. Таким образом, правый суд князя по существу был судом общественного мнения его дворян. Поэтому заочный суд и единоличная расправа князя с провинившимся слугой считались при дружинном строе произволом, а не правым судом государя. Нет спора, что обычаи дружинного строя устарели и не отвечали новым условиям жизни, но упразднить их, не заменив новыми формами суда, было равносильно созданию азиатской деспотии, на которой нельзя было основывать большое государство, каким стало Московское при царе Иване.
Намеревался ли царь Иван действительно отказаться от власти, сказать невозможно. Во всяком случае, когда он дал согласие остаться царем всего государства на условии учреждения для него особого двора, то создалось совершенно необычное положение. Удел обыкновенно получал младший представитель великокняжеского дома и, получив удел, становился в подчиненное положение к великому князю. Теперь царь, оставаясь государем всего государства, одновременно становился хозяином удела. Это дало Ключевскому повод назвать опричнину пародией удела. Летописец ясно говорит, какое положение при этом создалось.
Когда царь принял решение не отказываться от власти, он в тот же день, 5 января, отпустил в Москву бояр кн. Ивана Федоровича Мстиславского, Ивана Ивановича Пронского и «иных бояр и приказных людей, да будут они по своим приказом и правят его (царя. – С. В.) государьство по прежнему обычаю».
Ниже летописец передает указ об этом: «Государьство же свое Московское, воинство и суд, и управу, и всякие дела земские, приказал ведати и делати бояром своим, которым велел быти в земских: князю Ивану Дмитриевичу Белскому, кн. Ивану Федоровичу Мстиславскому и всем бояром, а конюшему и дворецкому, и казначеем, и дьяком, и всем приказным людем велел быти по своим приказом и управу чинити по старине, а о болших делах приходити к боярам; а ратные каковы будут вести или земские великие дела, и бояром о тех делех приходити ко государю, и государь з бояры тем делом управу велит чинити».
В таких ясных выражениях определено положение царя в государстве после учреждения Опричного двора. О внутренней организации опричных приказов и их деятельности мы имеем пока очень мало сведений, но все, что известно, говорит за то, что они были устроены по образцу земских приказов и в своей деятельности не вносили ничего принципиально нового в старый строй и порядки управления местными учреждениями государства. Все известные нам грамоты опричных приказов настолько тождественны с обычными приказными грамотами того времени, что только по скрепам дьяков можно отличить грамоту опричного приказа от грамоты земского.
Мне казалось необходимым остановиться на вопросе об организации управления в опричнине, так как в историографии высказывались предположения, а иногда говорилось категорически, будто царь Иван, учреждая опричнину, имел в виду какие-то важные принципиальные реформы. Поскольку в указе об Опричном дворе и в последующей деятельности опричных приказов мы не находим никаких реформаторских замыслов царя Ивана, нам ничего не остается, как просить авторов подобных гипотез впредь подтверждать свои домыслы источниками и фактами и перестать довольствовать читателей общими фразами.
Чтобы закончить характеристику Опричного двора, следует сказать несколько слов о низшем персонале Государева двора. В исторической литературе этот вопрос освещен очень слабо, особенно для древнейшего времени. При царе Иване в различных «путях» Государева двора служили тысячи людей разных чинов и профессий: в ведомстве ясельничих – стремянные, задворные и стадные конюхи; в «пути» сокольничего – сокольники и ястребники; в «пути» ловчего – конные и пешие охотники, псари, векошники, боровинки; в Кормовом, Сытном и Хлебном дворцах – ключники, подключникп, сытники, кислошники, квасники, помясы, повара, хлебники и т. д. Наконец, дворец обслуживали истопники, сторожа и разные мастеровые люди. Низшие чины этих княжеских слуг состояли на хлебном и денежном жалованье, а высшие получали сверх того поместье. Среди последних были зажиточные старые слуги, имевшие вотчины.
Из указа об опричнине видно, что недоверие царя и опасение за свою безопасность вызывали не одни дворяне в собственном смысле слова, т. е. чиновные верхи старого Государева двора, но и весь двор в целом, в том виде, в каком он сложился исторически.
Историки, загипнотизированные идеей направленности опричнины против княжат и боярства, не обратили внимания на совершенно вразумительные слова указа об опричнине относительно низшего персонала Государева двора. Ниже мы увидим, что царь Иван набрал себе новых дворян вовсе не из худородных людей и не из «мужиков», как выражались Таубе и Крузе, а из состава старого двора. Равным образом и при наборе низшего персонала опричных Кормового, Сытного и Хлебного дворцов и других чинов царь подверг пересмотру и разбору старых слуг и взял к себе в опричнину только тех, кто заслуживал его доверия и не вызывал никаких подозрений. В известной описи Царского архива упоминается целый ящик обысков «про ключников» и других слуг – об их родственных связях и «кто к кому прихож», т. е. кто с кем связан дружбой или знакомством.
В учреждении опричнины многое казалось историкам непонятным именно потому, что они считали ее направленной против княжат и боярства, т. е. верхнего слоя Государева двора. В годы, предшествовавшие учреждению Опричного двора, царь пытался удалить из старого двора неугодных ему людей, но в результате борьбы с отдельными лицами восстановил против себя старый Государев двор в целом. Выход из положения он нашел в том, чтобы выйти из старого двора и устроить себе новый, «особный» двор, в котором он рассчитывал быть полным хозяином.
Так как уничтожить старый двор, сложившийся веками, и обойтись без него в управлении государством не было возможности, то царь предложил ему существовать по-старому, а параллельно ему устроил Опричный двор. И всю дальнейшую историю Опричного двора следует рассматривать в свете одновременного и параллельного существования двух дворов – старого и «опричного».
На деле Опричный двор получил значение базы для борьбы царя со старым двором, и этим объясняется то, что современники видели в учреждении Опричного двора разделение государства, «аки секирою, наполы» и натравливание одной части населения на другую.
В указе об опричнине царь приказал очистить в Москве место для Опричного двора: район от Москвы-реки вдоль будущей Остоженки до Волхонки, весь район Воздвиженки и Арбата до Дорогомиловского всполья и Большую Никитскую до р. Неглинной. Все дворы частных лиц на этой территории было приказано перенести в те части Москвы, которые были оставлены в земщине.
На Воздвиженке, против стен Кремля, на месте двора кн. М. Черкасского, был построен Опричный дворец, подробное описание которого дает Штаден. Вокруг дворца были расположены различные службы, погребы, ледники, поварни, сушила, конюшни и т. п., а далее дворы опричников разных чинов. Вся территория, отведенная под Опричный дворец (служебные постройки и дворы опричников), была обнесена крепкой стеной. В этом дворце останавливался обыкновенно царь, приезжая из Александровой слободы.