Официальный летописец непосредственно после изложения указа об опричнине писал: «Тоя же зимы, февраля месяца, повеле царь и великий князь казнити смертною казнию за великие их изменные дела боярина князя Олександра Борисовича Горбатова да сына его князя Петра, да околничего Петра Петрова сына Головина, да князя Ивана княж Иванова сына Сухово-Кашина, да князя Дмитрея княж Ондреева сына Шевырева. Бояр же князя Ивана Куракина, князя Дмитрея Немово повеле в черньцы постригай. А дворяне и дети боярские, которые дошли до государьские опалы, и на тех опалу свою клал и животы их имал на себя, а иных сослал в вотчину свою в Казань на житье с женами и с детми».

Конечно, допустимо предположить, что летописец, компилируя известия, не придавал значения их точной датировке, но если не делать подобных предположений, приходится прийти к заключению, что царь, дав свой ультимативный указ об Опричном дворе, не поехал в Москву, а предпочел произвести первые расправы со своими противниками по заранее составленным проскрипционным спискам, оставаясь в Александровой слободе.

Сообщаемый летописью список первых жертв или неполон, или в ближайшие последующие дни были казнены еще и другие лица, о которых летописец не нашел нужным распространяться. Так, из вкладной книги Троицкого Сергиева монастыря известно, что 12 февраля царь прислал в монастырь по душе кн. Александра Горбатова 200 руб., а 14 марта прислал по кн. Петре Ивановиче Горенском 50 руб.

Обвинение в «великих» или просто в «изменных» делах настолько трафаретно и неопределенно, что ровно ничего не говорит; приходится в различных источниках собирать отрывочные, неясные и случайные указания, чтобы найти какой-нибудь смысл в этом кровавом сумбуре.

Александр Борисович Горбатов [Суздальский] по своему происхождению, родственным связям и служебной карьере принадлежал к самой верхушке боярства и царской родне. Он начал служить, когда Иван едва вышел из младенчества. В 1538 г. он был уже воеводой сторожевого полка в Коломне; после этого принимал участие почти во всех значительных походах и прославился как выдающийся воевода. В Казанском походе и при взятии Казани Александр Борисович был одним из главных военачальников. По мнению Курбского, он был «глубокого разума и искусный зело в военных вещах». После 1553 г. он не принимал участия в походах и большей частью оставался в Москве. Боярство он получил в 1544 г., но ни до этого, ни позже не принимал участия в борьбе боярских партий в годы малолетства Ивана.

Пыточный застенок в Москве в XVI веке. Художник А.М. Васнецов

Одновременно с кн. Александром Горбатовым был казнен его единственный сын Петр. По словам Курбского, Петр был «в первом цвете возраста, аки в семнадцати летех». Это показание Курбского подтверждается тем, что Петр упоминается в разрядах в полоцком походе 1563 г. как рында у царя, а известно, что юноша, достигший пятнадцати лет, считался «поспевшим в службу», и в рындах обыкновенно начинала служить молодежь знатных родов.

Едва ли можно оспаривать, что не участие в «великой измене» отца привело юношу кн. Петра на плаху. По тогдашним понятиям об устроении душ предков в загробной жизни, культ предков был священным долгом старшего представителя рода из числа живущих. Поэтому пресечение рода считалось само по себе большим бедствием. Курбский не раз с большим негодованием говорит, что Иван уничтожал иногда людей «всеродне», т. е. с женами и ни в чем не повинными малолетними детьми. Говоря так, Курбский имел в виду не простую жестокость царя, а указанные представления самого Ивана и его современников относительно культа предков и осуждал подобные действия Ивана как квалифицированный терроризм.

Со смертью единственного сына душа кн. Александра оставалась без поминания, а культ всех его предков – без обслуживания. Это должно было произвести соответствующее впечатление на всех возможных и будущих «изменников». Но поскольку Иван был в двукратном свойстве лично с кн. Александром, он счел обязанностью христианина отдать последний долг своему родственнику, оставшемуся без потомства, и послал 12 февраля по его душе в Троицкий монастырь 200 руб. Это не портило эффекта казни, так как об этом добром поступке царя было известно только троицким монахам.