Как уже говорилось, великой загадкой царствования Ивана был и остается вопрос, как и почему произошел многолетний разрыв царя со своими приближенными и дворянами, наложивший неизгладимую кровавую печать на имя Ивана у современников и потомства. Историки, чтобы понять и как-нибудь объяснить эту загадку, много говорили о так называемых «притязаниях» (разумеется, своекорыстных п реакционных) боярства, и на фоне обличения этих притязаний вырисовывалась величественная фигура царя, чуть не революционера на троне, тщетно всю жизнь боровшегося с косным, невежественным и своекорыстным боярством.

Среди этих притязаний боярства одно из первых мест занимало так называемое право отъезда. Правда, в рассуждениях о праве отъезда оговаривалось, что оно давно уже вышло из употребления, но боярство пыталось будто бы восстановить эту далекую старину. В основе этих рассуждений лежит очень большое недоразумение.

Упускали из виду, что огромное большинство московских служилых родов уже более двухсот лет служило наследственно, от отца к сыну, что случаи отъездов в этой среде были крайне редким исключением даже в XV в., что при ликвидации независимости Ярославского, Тверского и Рязанского княжеств местные землевладельцы сохранили свои вотчины ценой отказа за себя и за свое потомство от права отъезда, и что в XVI в. отъезжать было некуда, так как последний удельный князь Владимир Андреевич Старицкий, получая в 1541 г. удел, дал обязательство не принимать к себе на службу людей великого князя.

Чтобы покончить с легендой о притязаниях боярства на право отъезда, достаточно внимательно и без предубеждения просмотреть полемику паря Ивана с Курбским. Казалось бы, кому как не Курбскому было в оправдание своего побега вспомнить о старинном праве отъезда. В действительности этого мы не видим.

Царь Иван в первом «Послании» к Курбскому пишет, что тот, изменив и нарушив крестное целование, спас свою жизнь, но погубил навеки душу. Гораздо выгоднее было бы ему, по мнению царя, вытерпеть все от него, строптивого владыки, и получить за то мученический венец на том свете: «Ты же, тела ради, душу погубил еси и славы ради мимотекущия нелепотную (т. е. дурную. – С. В.) славу приобрел еси, и не на человека возъярився, но на бога востал еси… и аще праведен еси и благочестив, почто не изволил еси от мене, строптивого владыки, страдати и венец жизни наследити (т. е. унаследовать. – С. В.), единаго ради малого слова гневна не токмо свою едину душу, но и своих родителей души погубил еси».

Иван Грозный слушает послание князя Курбского, вонзив посох в ногу Василия Шабанова, посланника Курбского. Художник И.С. Панов

Ниже в том же «Послании» Иван, противореча себе, что с ним случалось нередко, писал: «Зла же и гонения безлепа от мене не приял еси, и бед и напастей на тебя не подвигли есме; а кое и наказание мало бывало на тебе, и то за твое преступление… А лжей и измен, их же не сотворил еси, на тебя не взваживали есме; а которые еси свои проступки делал, и мы по тем твоим винам по тому и наказание чинили».

Курбский в первой «епистолии», оправдывая свой побег, писал: «Коего зла и гонения от тебя не претерпех! И коих бед и напастей на мя не подвиги еси! И коих лжеплетений презлых на мя не возвел еси! Не испросих умиленными глаголы, не умолих тя многослезным рыданием, ни исходатайствовах от тебя никоея же милости архирейскими чинами», т. е. заступничеством митрополита и владык. В третьем письме Курбский писал, что «аще кто по неволе присягает или кленется, не тому бывает грех, кто крест целует, но паче тому, кто принуждает, аще бы и гонения не было; аще ли же кто прелютаго ради гонения не бегает, – аки бы сам себе убоица», т. е. самоубийца. При этом Курбский ссылается не на право отъезда, а на священное писание: «Аще же, рече (бог. – С. Я.), гонят вас во граде, бегайте во другии».

Что побег Курбского был вызван далеко не единым и не малым гневным словом царя, видно из «Послания» самого Ивана и из приведенных заявлений Курбского. Если нужны еще подтверждения, то укажу на частное письмо Курбского в Печерский Псковский монастырь, написанное им в эмиграции. Курбский пишет старцу Вассиану Муромцеву о своих делах и высказывает, между прочим, упрек по адресу иерархов церкви: «Каких напастий и бед, и поругания, и гонения не претерпех! Многажды в бедах своих коархиереем и ко святителем, и к вашего чина преподобию со умиленными глаголы и со слезным рыданием припадах и валяхся пред ногами их… и ни малые помощи, ни утешения бедам своих от них не получих, но вместо заступления некоторые от них потаковники их кровем нашим наострители явишася».

Иван Грозный и Семен Курбский. Художник П.П. Соколов

Итак, все притязания Курбского сводятся к тому, чтобы не быть битым без вины и без суда, а в оправдание своего побега он ссылается не на право отъезда, хотя бы устаревшее и вышедшее из употребления, а на Евангелие, которое не только разрешает, но и рекомендует бежать от верной смерти, чтобы не совершить «великого греха» самоубийства. Само собой разумеется, что венец мученика в загробной жизни, который ему предлагал Иван, Курбского не соблазнял.

Не менее ясна позиция царя Ивана: «Жаловати своих холопей вольны, а и казнити их вольны же», и не дело холопа рассуждать, за вину бьют его или без вины.

Если можно считать несомненным, что Курбский не претендовал на право отъезда, то не менее несомненным следует считать то, что его побегу предшествовал ряд столкновений с царем, что ему приходилось прибегать, как это было в обычаях, к печалованию и заступничеству иерархов церкви, и что он бежал в конце концов не от «малого гневного слова» царя, а от более или менее реальной угрозы смерти.

В чем была его последняя вина, и насколько действительна была грозившая ему опасность, об этом Курбскому было лучше знать и судить, чем нам, спустя 400 лет после событий, относительно которых до нас дошло так мало источников.