Рассмотрим, как и на что использовал Иван достигнутую им свободу от опеки Сильвестра и Адашева. Чтобы осветить этот вопрос, придется касаться весьма интимных сторон личной жизни царя Ивана. Подобные темы не пользуются симпатиями у новейших историков, но я не нахожу возможным обойти этот вопрос и в свое оправдание, если только в данном случае нужно оправдываться, сошлюсь на такого умного и всеми уважаемого историка, как В.О. Ключевский.

В яркой характеристике Ивана Ключевский, между прочим, писал: «Описанные свойства царя Ивана сами по себе могли бы послужить только любопытным материалом для психолога, скорее для психиатра, скажут иные… К сожалению, одно обстоятельство сообщило описанным свойствам значение гораздо более важное, чем какое обыкновенно имеют психологические курьезы, появляющиеся в людской жизни, особенно такой обильной всякими душевными курьезами, как русская: Иван был царь. Черты его характера дали особое направление его политическому образу мыслей, а политический образ мыслей оказал сильное, притом вредное, влияние на его политический образ действий, испортил его».

Итак, вскоре после удаления Сильвестра и Адашева «воскурилось гонение великое» и «возгорелся пожар лютости», но замечательно, что опалы и казни первых полутора-двух лет были направлены вовсе не против боярства, которое Иван считал виновным в похищении его царской власти.

О начале гонения сам Иван в первом письме к Курбскому рассказывает так: «…Сыскав измены собаки Алексея Адашева со всеми его советники, милостивый свой гнев учинили: смертные казни не положили, но по разным местом розослали…», «исперва же убо казнию конечною ни единому коснухомся; всем же убо, иже к ним (Сильвестру и Адашеву. – С. В.) не преставши, повелехом от нпх отлучитися и к ним не престаяти, и сию убо заповедь положивы и крестным целованием утвердихом».

Далее Иван писал, что согласники Адашева не послушались его заповеди, нарушили крестное целование и стали замышлять вернуть опальных «на первый чин», а против царя старались «лютейшее составити умышленне». Содержание крестоприводной записи нам неизвестно, но вероятно, что по существу она была прототипом тех записей, по которым опричник давал обязательство не иметь общения со своими родственниками и вообще с земскими.

В этом заявлении Ивана следует отметить, что он начал «отлучать» приверженцев Сильвестра и Адашева, когда последние были удалены, но еще не подверглись опале.

Во втором письме к Курбскому царь Иван бросает обвинение по адресу уже не одних согласников Адашева, но всех бояр: «Только б есте на меня с попом не стали, ино б того ничего не было: все то учинилося от вашего самовольотва… Яз такие досады стерпети не мог, за себя есми стал. И вы почали против меня больши стояти да изменяти, и я потому жесточайше почал против нас стояти».

Рассказ Курбского о том, как «воскурялось гонение великое», дает, естественно, иное освещение действиям царя, но в существенном подтверждает приведенные выше высказывания Ивана. Курбский писал, что царь, вооружаясь на борьбу с павшими фаворитами и их сторонниками, стал подбирать сочувствующих ему льстецов и «злых советников» и «усвояет их в дружбу и присягами себе и их обвязует». Далее Курбский рассказывает, как «скоро» после смерти Алексея Адашева началось гонение: «Первые начал сродников Алексеевых и Сильвестровых писати имяна», и не только родственников, но и друзей и соседей, знакомых и незнакомых, у кого, по доносам и клевете, было хорошее состояние, и так «многих имати повелел и мучити различными муками, а других множайших от именей их из домов изгоняти в дальние грады».

* * *

Однако если первые опалы царя Ивана поразили главным образом рядовых дворян, и в особенности родственников и «согласников» павших вельмож, то это еще не значит, что они не затрагивали интересов боярства. Характерным и многозначительным представляется то, что на первых же порах у Ивана происходят крупные столкновения не со старым московским титулованным и нетитулованным боярством, а со своими родственниками. Очевидно, в образе действий царя с самого начала гонения было что-то такое, что выходило далеко за пределы вопроса удаления и уничтожения родственников и приверженцев Сильвестра и Адашева.

Уже летом 1561 г. у царя произошел какой-то крупный конфликт с его двоюродным дядей кн. Василием Михайловичем Глинским. При посредничестве митрополита Макария и всего Освященного собора владык конфликт был улажен, Глинский помилован, и дело ограничилось тем, что кн. Глинский за поручительством митрополита и собора дал на себя запись в верной службе и в неотъезде.

Через полгода, в январе 1562 г., у царя произошло еще более серьезное столкновение с другим, еще более значительным магнатом, кн. Иваном Дмитриевичем Бельским. Летописец Русский, умалчивая о мотивах измены Бельского, сообщает, что он «преступил крестное целование и клятвенную свою грамоту, а царю и великому князю изменил, хотел бежать в Литву и опасную грамоту у короля взял», т. е. получил как бы визу на въезд в Литву. Для обсылки с Литвой Бельскому было необходимо два-три месяца времени. Таким образом, можно предположить, что столкновение царя с Бельским произошло вскоре после конфликта с Глинским.

Сообщниками кн. Бельского были дьяческий сын Богдан Постников Губин, рязанец Иван Яковлевич Измайлов и стрелецкий голова Дмитрий Елсуфьев – «той ему (т. е. Бельскому. – С. В) и дорогу на Белую выписывал». Так, кн. Бельский был уличен в измене, а не только заподозрен, как Глинский, и по всем правилам «правого» царского суда мог быть подвергнут «конечной», т. е. смертной, казни. Однако царь Иван на это не решился, видимо, по политическим соображениям, так как казнь такого большого человека, потомка великих князей литовских, у которого были родственники в Литве, произвела бы очень неблагоприятное впечатление.

Шут (опальный боярин). Художник Н.В. Неврев

Елсуфьеву за подговор кн. Бельского к побегу вырезали язык. Губина и Измайлова били кнутом и сослали в заточенье в Галич, а кн. Бельский был арестован. Через два месяца, по ходатайству митрополита и духовенства, Бельский был освобожден, прощен, все ограничилось тем, что он дал по себе поручные записи. Для большей крепости кн. Бельский, кроме [составления] обычных поручных записей, должен был целовать крест своим поручителям по особой записи, а его люди и слуги со своей стороны должны были присягнуть по особым записям.

В сентябре того же года у царя происходит столкновение еще с двумя крупнейшими представителями боярства, но не старого московского, а с удельными князьями Воротынскими, Александром и Михаилом Ивановичами. На этот раз дело шло не о побеге, и неизвестно, были ли Воротынские в чем-либо уличены. Летописец говорит коротко, что за «изменные дела» царь положил опалу на Воротынских, взял на себя их вотчину: Новосиль, Одоев, Перемышль и их долю в Воротынске; кн. Михаила с женой сослал на Белоозеро в тюрьму, а кн. Александра с женой сослал в Галич и посадил «в тыне» под стражей, т. е. в более легкое заключение, чем в тюрьме.

Кн. Александр пробыл в ссылке немногим более полугода и в апреле 1563 г. был освобожден, дав по себе поручные записи. В 1564 г. Александр был воеводой в Ржеве и заспорил о месте с кн. Иваном Пронским. На это ему была послана 4 августа грамота с суровым выговором, что ему «пригоже быть» «меньше» Пронского: «И ты б знал себе меру и на нашей службе был по нашему наказу». По-видимому, по своей воле он не стал больше служить и постригся в монашество.

Кн. Михаил, герой казанского взятия и ряда других походов, пробыл в ссылке три с половиной года и в апреле 1566 г. был помилован, восстановлен в своих правах и получил часть своего удела, а вместо другой части получил компенсацию в Стародубе Ряполовском.

Приблизительно через месяц после ссылки князей Воротынских царь Иван опалился на боярина кн. Дмитрия Ивановича Курлятева. «За его великие изменные дела» царь постриг принудительно самого Курлятева, его жену, сына Ивана и двух дочерей. В деле Курлятевых обращает на себя внимание то, что мы можем нередко наблюдать в опалах царя Ивана, это – тесное сплетение политических мотивов опалы с личными счетами царя.

Из послания царя Ивана к Курбскому видно, что кн. Дмитрий Курлятев был «единомысленннком» Сильвестра и Алексея Адашева, т. е. в числе бояр, которые, по представлению царя, отняли у него всю власть. Можно думать, что Д. Курлятев продолжал держать себя независимо и высказывать непрошенные и неугодные царю советы, и в этом была вся суть его вины. Но оказывается, что дело было не только в этом. В том же послании ниже царь с большой горечью вспоминает такие интимные подробности своих ссор с боярами, которые нам совершенно непонятны, но очень характерны: «А Курлятев был почему меня лутчше? Его дочерям всякое узорочье (ценные иноземные ткани. – С. В.) покупай, – благословно и здорово, а моим дочерем – проклято да за упокой. Да много того, что мне от вас бед, всего того не исписати».

В Московской Руси бывали случаи принудительного пострижения политических противников, чтобы сделать их таким образом неспособными к общественной и политической деятельности, но пострижение целой семьи, хотя бы и за вину члена семьи, Курбский называет «неслыханным беззаконием». В «Истории о великом князе Московском» Курбский прибавляет, что после неслыханного беззакония, совершенного над Курлятевыми, «по коликих летех подавлено их всех». В этом есть некоторое правдоподобие. По родословцам, старший сын Дмитрия Ивановича Курлятева Иван, постриженный с отцом, показан в родословцах бездетным. Бездетным же показан младший сын Роман, но последний умер, по-видимому, в молодости, до опалы отца (Роман Дмитриевич служил по дворовому списку и записан в Тетради дворовой). Курбский ошибочно считал Владимира Курлятева братом кн. Дмитрия. Казненный много позже в опричнине, около 1569 г., Владимир Константинович Курлятев в действительности был племянником Дмитрия Ивановича.

* * *

В конце 1562 г., когда царь во главе большой армии лично отправился на Полоцк, конфликт его со своим двором был в полном разгаре. Опалы и казни вызывали многочисленные побеги за границу – в Литву, Швецию и даже в Турцию, а в ответ на них следовали новые опалы и казни, преимущественно родственников бежавших, «всеродне», т. е. целыми семьями.

Приведу два примера. Курбский рассказывает, что царь, «идучи к Полоцку», в Невле убил сгоряча палицей собственноручно кн. Ивана Шаховского. Официозный летописец сообщает, что по дороге к Полоцку из полков бежал родовитый дворянин Богдан Никитич Колычев-Хлызнев и предупредил гарнизон Полоцка о движении московских полков. Литовские воеводы не поверили Колычеву и упустили, таким образом, возможность нанести московским полкам тяжелый удар с фланга и по обозам.

Московская рать под командой царя нанесла литовцам поражение, и 15 февраля 1563 г. Полоцк был взят. Царь был очень доволен этим крупным успехом и на обратном пути, в начале марта, заехал в Старицу к кн. Евфросинье и кн. Владимиру Андреевичу, щедро жаловал их и пировал. Ничто не предвещало, казалось, конфликта, который разразился через три месяца. Повод к конфликту очень характерен. Кн. Владимир Андреевич посадил за что-то в тюрьму своего дьяка Савлука Иванова. Последний нашел способ послать из тюрьмы царю в Александрову слободу память, «а в памяти писал многие государские дела, что княгиня Офросиния и сын ее кн. Володимер многие неправды ко царю и великому князю чинят, и того для держат его скована в тюрме».

Иван Грозный готовится зарезать боярина И.П. Федорова, которого Грозный, обвинив в желании захватить власть, посадил на трон в шапке Мономаха. Художник Н.В. Неврев

Царь вытребовал к себе Савлука Иванова, «и по его слову многие о том сыски были, и те их неисправления сысканы». В чем состояли «неправды» и «неисправления» старицких князей, неизвестно. Неисправлением называлось вообще всякое нарушение присяги. Царь призвал митрополита Макария и освященный собор владык и «известил» им вину старицких князей, но по ходатайству митрополита и владык «гнев свой им отдал». Кн. Евфросинья изъявила желание постричься и удалиться в построенный ею Воскресенский Горицкий монастырь на р. Шексне, получила на это милостивое разрешение царя и с почетом была отправлена на Белоозеро. «Для бережения», т. е., попросту сказать, для надзора, к ней был приставлен Михаил Иванович Колычев. Чтобы обезвредить кн. Владимира, царь взял к себе на службу его бояр, дворян и приказных людей, а к нему назначил вместо них бояр и приказных людей по своему выбору.

31 декабря 1563 г. умер в преклонном возрасте митрополит Макарий. Его смерть была большой потерей как для царя Ивана, так и для всего его дворового окружения. Безупречный в личной жизни, всегда и ко всем доброжелательный, образованнейший книжник своего времени, много сделавший для успехов церковной и летописной литературы, Макарий принадлежал к тем немногим избранным натурам, которые одним своим присутствием облагораживают и поднимают окружающих их людей и своим молчаливым упреком действуют сильнее, чем резким осуждением. Для борьбы он был слишком мягким человеком, но влияние его на царя долгое время было очень велико.

Когда после смерти царицы Анастасии царь утратил душевное равновесие, и «воскурялось гонение великое», Макарий стал терять свое влияние на царя. На соборе 1560 г. он один решился поднять голос, и не столько за Сильвестра и Адашева, сколько за соблюдение обычаев «правого» суда и против заочного осуждения обвиняемых. Боярство не поддержало выступление Макария. Иван поддался влиянию своих шуринов Захарьиных, а также и других «ласкателей» и «злых советников». Тем не менее, в последующие годы Макарий старался по возможности ходатайствовать за опальных и вносить примирение в конфликты царя с его дворянами. Так, в 1561 г. он выступил ходатаем и поручителем за кн. В.М. Глинского, в 1562 г. – за кн. Бельского, а в 1563 г. по приглашению самого царя улаживал его столкновение со старицкими князьями.

24 февраля царь с освященным собором владык избрал на пост митрополита бывшего своего духовника, протопопа Благовещенского собора старца Афанасия, проживавшего на покое в Чудове монастыре, а 5 марта состоялось проставление его на митрополию. Неизвестно, чем был вызван этот выбор царя. Афанасий не был из среды тех иерархов церкви, которые из честолюбия и властолюбия делали всеми правдами и неправдами карьеру и угодничали перед царем. Быть может, царь, зная Афанасия по духовничеству, рассчитывал, что он будет санкционировать авторитетом митрополичьего сана все его действия, не претендуя хотя бы на относительную самостоятельность мнений и поступков. Афанасий тяготился таким положением, сделал несколько попыток быть примирителем и посредником между царем и его опальными, но, видя бесплодность своих попыток, вскоре после учреждения опричнины по болезни отказался от власти.

* * *

«Пожар лютости» в это время был в полном разгаре, и к этому времени относится интереснейшее сообщение Шлихтинга о попытке митрополита и бояр склонить царя Ивана на прекращение гонений. К сожалению, время этого выступления митрополита и бояр можно определить только приблизительно.

Шлихтинг рассказывает, что возгордившийся от успеха после взятия Полоцка царь Иван стал уничтожать своих приближенных за то будто бы, что они часто советовали ему воздерживаться от несправедливых войн с «христианскими народами», а обратить свое оружие против «врагов креста Христова» – татар и турок. Жестокие расправы царя со своими приближенными вызвали попытку митрополита и бояр образумить царя и убедить его отказаться от пролития крови невинных людей. Царь был поражен этим выступлением митрополита и бояр, подал надежду на исправление жизни и в продолжение почти шести месяцев оставался спокойным… Тем временем он обдумывал, как устроить опричнину, т. е. отряд телохранителей, «чтобы под защитой их охраны явиться на всеобщее избиение».

Князь Репнин на пиру у Грозного. Художник К.Е. Маковский

Сообщение Шлихтинга тем более заслуживает внимания, что во второй половине 1564 г., перед учреждением опричнины, действительно заметно затишье в опалах. Особенно важно было бы выяснить соотношение этого выступления митрополита и бояр с побегом кн. Курбского, весть о котором была получена в Москве 30 апреля.

7 мая царь со всей своей семьей, митрополитом Афанасием и кн. Владимиром Андреевичем отправился в Переяславль на освящение каменной церкви в Никитском монастыре, «бо бе государь царь и великий князь велику веру держаше к преподобному чюдотворцу Никите, и в том монастыре постави церкви и трапезу каменны и украси в церкви иконами и книгами п всякими утварьми церковными и землями монастырь издоволи, и ограду каменну вкруг монастыря повеле учинити». Из Переяславля царь поехал в Троицу, в Александрову слободу, в село Озерецкое, в Алешню, можайское дворцовое село кн. Владимира Андреевича, а затем стал объезжать дворцовые села Верейского и Вяземского уездов. Из этого необычайно продолжительного объезда царь вернулся в Москву через два месяца – 9 июля.

В июле и в первой половине августа все внимание царя было занято дипломатическими переговорами. 13 июля в Москву прибыли гонцы нагайских мурз, затем приехали послы бухарского царя, а 2 августа прибыло посольство шведского короля для важных переговоров и заключения перемирия на основе разграничения шведских и русских интересов в Ливонии.

Таким образом, в июле и августе царю Ивану было не до опал, да и вообще во время пребывания в Москве иноземных послов, чтобы не выносить сора из избы, опалы и казни прекращались или, по крайней мере, затихали.

Учитывая необычайно продолжительную отлучку царя в объездах на богомолья и потехи в дворцовых селах и занятость царя дипломатическими делами после возвращения в Москву, можно предположить, что выступление Афанасия и бояр произошло в апреле или в самом начале мая. В это время «гонение великое», бессудные казни и убийства, вроде того, как был убит в церкви у всеношной кн. М.П. Репнин, достигли высшего напряжения. Одним из следствий этого был побег кн. Курбского. Бояре воспользовались поставлением нового митрополита и убедили его сделать попытку повлиять на царя.

Историки много говорили о побеге Курбского, ставили даже самое учреждение опричнины в связь с этим фактом, произведшим, несомненно, на царя большое впечатление, но упускали из виду, что побег Курбского был одним из звеньев очень длинной цепи предшествовавших ему побегов, и что этот факт необходимо рассматривать и оценивать его значение в связи с целым потоком побегов, начавшихся в 1562 г. или, быть может, в конце 1561 г.