Крупные личности благовещенского попа Сильвестра и окольничего Алексея Федоровича Адашева долгое время стояли в центре внимания историков. Удаление их в 1560 г. рассматривали как «перелом» или грань двух периодов в частной жизни и в государственной деятельности царя Ивана. По вопросу о причинах расхождения царя с Сильвестром и Адашевым поступали так, как обыкновенно делается в таких случаях: подбирали задним числом в источниках аргументы в пользу того или иного мнения п оставляли без внимания то, что казалось неподходящим.

Карамзин обращал свое внимание на личные отношения царя к своим любимцам и опекунам, на благотворное влияние их на царя и управление государством. При таком подходе к вопросу, естественно, получалась антитеза, данная еще Курбским. Молодой царь, находившийся под влиянием Сильвестра, Адашева и своих советников, «блаженне царствовал», как выражался Курбский, совершил много славных дел на пользу всего государства и был если не образцом добродетели, то, во всяком случае, мудрым монархом. Освободившись от опеки «невежды попа», как выражался Иван, он перестал слушаться своих советников, окружил себя дурными людьми, стал вести распутный образ жизни и превратился в свирепого тирана. Поучительная мораль сей басни ясна.

Тенденциозность и слабая обоснованность указанной антитезы очень рано вызвали в историографии естественную реакцию, но новых источников было мало, приходилось пользоваться почти тем же материалом, который был в распоряжении Карамзина, оторваться от старых представлений было трудно, и антитеза осталась, хотя и была построена иначе.

Потребовалось бы много места, чтобы проследить в историографии эволюцию или, вернее, блуждания исторической мысли по этому вопросу. Ограничусь поэтому только указанием на концепцию, которую можно считать противоположной концепции Курбского и Карамзина.

Согласно этой концепции, расхождение царя с его опекунами произошло не в 1560 г., а много раньше, и не столько на почве личных отношений царя к Сильвестру и его сторонникам, сколько на почве принципиальных разногласий по важнейшему вопросу государственной политики – о войне с Ливонией. Дальновидный и мудрый царь, предвосхищая мысль Петра Великого «в Европу прорубить окно», был сторонником войны с Ливонией, а из-за Ливонии – с Польшей и Швецией. «Невежда поп» и его недальновидные «согласники» не понимали великих замыслов царя, постоянным «претыканием», т. е. возражениями и спорами, раздражали царя и мешали выполнению его планов. В конце концов царь потерял терпение и удалил их.

При таком подходе к проблеме личные отношения царя к его советникам, вообще психология действующих лиц утрачивали если не все свое значение, то во всяком случае интерес. С.Ф. Платонов считал достижением исторической науки то, что историки отказались от психологических характеристик и перешли к исследованию социальных явлений, учреждений, классов, событий и действий исторических лиц, чтобы судить об исторических деятелях не по предполагаемым мотивам, а по результатам.

Произвольные психологические характеристики действительно всем надоели, но правильно ли отказываться от них наотрез и задаваться целью писать историю человеческого общества без живых людей? Опыт и наблюдение показывают, что оперирование в исторических исследованиях такими отвлеченными понятиями, как класс, социальные слои, процесс, явление и т. п., предъявляет к историку требования очень высокие как с точки зрения количества материалов и предварительной их критики, так и в отношении выправки логической мысли.

Достижения исторической мысли на путях, указанных Платоновым, оказываются весьма сомнительными. Фантастика произвольных психологических характеристик оказывается на деле часто замененной фантастикой общих фраз, столь же неубедительных и ни для кого не обязательных, как и психологические портреты времени кн. Щербатова и Н.М. Карамзина.

Для понимания разрыва царя Ивана со своими советниками главным источником является переписка царя с Курбским, но использование этого источника затрудняется тем, что высказывания Ивана и Курбского сделаны ими пять лет спустя после разрыва, когда развернувшиеся большие и, наверное, не предвиденные ни царем, ни Курбским события в сильной степени должны были деформировать первоначальные представления авторов. Поэтому прежде чем перейти к анализу и изложению указанного источника, необходимо установить факты и правильную последовательность их.

* * *

Выше было упомянуто, что в октябре и ноябре 1559 г. царь Иван с больной царицей был задержан распутицей в Можайске, куда он ездил на богомолье, а 1 декабря вернулся в Москву. В «Послании» к Курбскому царь глухо намекает на какое-то малое непотребное слово, которое было высказано им в пути. Неясно, сам ли Иван выругался по адресу своего духовного отца, или непотребное слово сорвалось у несчастной Анастасии, но только в декабре или, вернее, в самом начале 1560 г. Сильвестр понял, что ему ничего не остается, как удалиться. Он по своей воле удалился из Москвы и поселился в Кирилловом монастыре.

Нет сомнения в том, что многочисленные враги Сильвестра воспользовались этим, и весной того же года царь решился, наконец, сделать следующий шаг к освобождению от надоевшей ему опеки. В апреле был назначен разряд полков для похода на Феллин. Главнокомандующим полков был назначен кн. И.Ф. Мстиславский, и к нему в «большой» полк третьим воеводой был назначен А. Адашев. Следует отметить, что А. Адашев до этого никогда в полковых воеводах не бывал, вся его деятельность протекала в сфере гражданского управления и отчасти в области дипломатических сношений. В такой вежливой и в своем роде почетной форме А. Адашев был удален от двора и лишен непосредственного общения с царем.

Из этого можно сделать вывод, что у царя в то время не было никаких объективных данных для опалы и обвинения А. Адашева в «измене» или в каких-либо преступлениях.

Добровольный уход Сильвестра в Кириллов монастырь и временное удаление Адашева на ливонский фронт не были решением вопроса об их дальнейшем влиянии на царя. У них было много сторонников и «согласников», да и сами они не были лишены возможности вернуться ко двору и попытаться вернуть прежнее влияние.

Курбский рассказывает, что Иван в борьбе с Сильвестром и Адашевым стал собирать «окрест себя яко пресильный и великий полк сатанинский» приверженцев, связывая их особой присягой. Он говорит об этом в связи с событиями последней битвы, которую царь и враги Сильвестра и Адашева дали павшим вельможам в сентябре 1560 г., но из его рассказа неясно, к какому времени относится это предприятие царя. Мне кажется, что начало формирования «сатанинского полка» следует отнести к лету того же года, когда Сильвестр мирно жил в Кирилловом монастыре, а Адашев принимал участие в военных действиях против Феллина.

Враги Сильвестра и Адашева прежде всего стали раздражать самолюбие царя и льстить ему: «…тебя, государя, так великого и славнаго и мудраго, боговенчанного царя, держали пред тем, аки в оковах, повелевающе тебе в меру ясти и пити и со царицею жити», не давая ни в чем воли, ни в малом, ни в большом, «а ни царством твоим владеть…». Если бы они «тебя не держали, аки уздою, уже бы еси мало не всею вселенною обладал…».

«Царь же, напився от окоянных со сладостным ласканием смешанного смертоносного яду, и сам, лукавства, паче же глупости, наполнился, похваляет совет, и любит и усвояет их в дружбу, и присягами себе и их обвязует, вооружающеся на святых неповинных (т. е. на Сильвестра и Адашева. – С. В.), к тому и на всех добрых и добро хотящих ему… и собрав и учинив уже окрест себя яко пресильный и великий полк сатанинский».

Выезд Ивана Грозного в Москву. Художник Н.Е. Сверчков

Далее Курбский переходит непосредственно к рассказу о суде, который произошел месяца три-четыре спустя после первых действий врагов Сильвестра и Адашева. Внести поправку в последовательность событий нетрудно. Летом 1560 г. дело было, если можно так выразиться, как бы в состоянии неустойчивого равновесия: царь, видимо, не решался принять решительные меры и довести дело до полного разрыва. Неустойчивое равновесие было нарушено смертью царицы Анастасии, последовавшей 7 августа после продолжительной, тяжелой болезни. Враги Сильвестра и Адашева, в особенности родственники Анастасии – Захарьины, решили воспользоваться горем царя и перешли в наступление.

30 августа в Москве была получена отписка главнокомандующего ливонским фронтом кн. И.Ф. Мстиславского о взятии Феллина, «и царь и великий князь писал к боярам… а велел в Виляне оставить окольничих и воевод Олексея да Данила Федоровичев Адашевых, да Осипа Полева, да Романа Олферьева». По словам Курбского, который сам был в то время на фронте и имел возможность знать все, что там происходило, Алексей Адашев оставался в Феллине «на мало время». Доброе и тактичное обхождение А. Адашева с населением вызывало к нему симпатии, и «не мало градов лифлянских, еще не взятых, хотяще поддатись ему его ради доброты».

Это вызвало беспокойство у врагов Адашева, они усилили натиск, стали «прилагать» «клеветы к клеветам, шептание к шептанию, лжесшивание ко лжесшиванию» и вскоре добились того, что царь приказал взять А. Адашева под стражу и перевести в Юрьев, где он «в недуг огненный впал» и через два месяца умер.

Сопоставляя показания Курбского с разрядной книгой и другими источниками, можно так определить время событий. Во второй половине сентября в Москве состоялся заочный суд над Сильвестром и Адашевым. Сильвестр из Кириллова монастыря был сослан и заточен в Соловецкий монастырь, а А. Адашев подвергся формальной опале и был отправлен под стражу в Юрьев, где и умер в декабре того же года.

Чтобы окончательно уничтожить в глазах царя авторитет А. Адашева, его враги, по словам Курбского, стали клеветать царю, будто Адашев, избегая наказания за свои преступления, кончил жизнь самоубийством: «Се твой изменник сам себе задал яд смертоносный и умре».

* * *

Установив правильно последовательность событий, можно перейти к самому важному по своим последствиям эпизоду разрыва царя с Сильвестром и Адашевым – к собору, собранному царем во второй половине сентября для заочного суда над павшими временщиками.

Чрезвычайно важные и достоверные сведения по этому вопросу сообщает Курбский в «Истории о великом князе Московском». Когда умерла царица Анастасия, враги Сильвестра и Адашева начали наговаривать царю, «как бы счеровали ее оные мужи… Царь же, буйства исполнився, абие (т. е. вскоре, тотчас. – С. В.) им веру ял».

Когда это обвинение дошло до сведения Сильвестра и Адашева, они стали умолять царя, «ово еппстолиями посылающи, ово чрез митрополита Руского, да будет очевистное глаголание с ними». «Не отрицаемся, рече, аще повинни будем смерти, но да будет суд явственный пред тобою и предо всем сенатом твоим».

Враги Сильвестра и Адашева перехватывали и не допускали до царя «епистолии», грозили митрополиту и говорили царю: «Аще, рече, припустишь их себе на очи, очаруют тебя и детей твоих; а к тому, любяще их все твое воинство и народ, нежели тобя самого, побиют тобя и нас камением». Ежели же этого не случится, «обвяжут тя паки и покорят тя, аки в неволю себе».

По каноническим правилам Сильвестр, как лицо духовного звания, не мог быть судим светской властью без предварительного осуждения церковным судом и лишения священнического сана. А. Адашева, как человека в думном чине, царь должен был судить по старым обычаям вместе с боярами. Чтобы обойти эти затруднения и придать всему делу вид законности, был созван собор «всего сената», т. е. всех думных людей и так называемого «преосвященного собора», т. е. митрополита и епископов. Кроме того, на собор были призваны некоторые «прелукавые» монахи – Мисаил Сукин, издавна прославленный «в злостях» и «бесный», т. е. одержимый бесом, Вассиан (Топорков?) и некоторые другие. «Что же на том соборище производят? Чтут, пописавши, вины оных мужей заочие…»

Митрополит Макарий и все «добрые люди», согласные с ним, возражали: «Подобает, рече, приведенным им быти зде пред нас, да очевисте на них клеветы будут, и нам убо слышети воистину достоит, что они на то отвещают… Губительнейшие те ласкатели вкупе со царем возопиша: «Не подобает, рече, о епискупе! Понеже ведомые сии злодеи и чаровици велицы очаруют царя и нас погубят, аще приидут. И тако осудише их заочне».

Иван Грозный и митрополит Кирилл. Художник К.В.Лебедев

С величайшим негодованием Курбский восклицает: «И где таков суд слышав под солнцем, без очевистого вещания?» Такой суд противен не только «всем церковным канонам», но даже у язычников и варваров, скифов и сарматов, не бывал, «сей соборный царя нашего християнского таков суд!».

В чем же обвиняли на соборе Сильвестра и Адашева? Этого мы так и не знаем. Курбский об этом ничего не говорит и только в общих выражениях упоминает, что злые советники царя, в особенности царские шурины – Даниил и Никита Романовичи и Василий Михайлович Захарьины-Юрьевы, шептали и наговаривали царю, будто Анастасия умерла от чар волшебства. Весьма возможно, что на соборе была сделана попытка предъявить Адашеву подобное обвинение, но до него, как тогда говорилось, «дело не дошло», т. е. не оказалось никаких конкретных данных для обвинения.

Косвенное подтверждение этому можно видеть в начале рассказа Курбского о том, что вскоре после смерти А. Адашева «воскурилося гонение великое, и пожар лютости в земле Русской возгорелся». Первой жертвой «пожара лютости» Курбский называет какую-то «ляховицу», т. е. польку, вдову Марию-Магдалину, женщину примерной жизни, казненную с пятью сыновьями; «оклеветана же перед царем, аки бы то была чаровница и Алексеева согласница, того ради ее погубити повелел и со чады ее…».

Мало дают для освещения вопроса о винах Сильвестра и Адашева высказывания самого царя Ивана, сделанные в полемике с Курбским. С большим раздражением, подробно Иван говорит об этом в нескольких местах своего «Послания», а затем в ответах Курбскому, но все его обвинения выражаются в общих фразах и производят весьма невыгодное для самого Ивана впечатление. Обращает на себя внимание и то, что Иван в своих гневных тирадах винит во всем не только Сильвестра и Адашева, а берет их, если можно так выразиться, под одну скобку со всеми боярами.

В живом воображении царя Ивана все отражалось в уродливо-преувеличенном виде. От «злобесного умышления» бояр, писал он Курбскому, сключились все опалы и казни, «понеже с попом Селяверстом положисте совет, дабы аз лише словом был государь, а вы бы с попом во всем действе были государи». Восемь лет спустя это представление получило еще более гиперболическую формулировку: «Тако и вы хотесте с попом Селиверстом, с Олексеем Адашевым и со всеми своими семьями под ногами своими всю Рускую землю видети» (письмо Курбскому, 1578 г.).

Кроме подобных общих обвинений, и притом не столько по адресу Сильвестра, сколько всего боярства, в письмах Ивана мы ничего не находим. По-видимому, и сам Иван сознавал, что в его аргументации не все ладно относительно Сильвестра, и в «Послании» к Курбскому определенно говорит в свое оправдание, что Сильвестр удалился сам, по своей воле, а он, царь, его отпустил, «не яко устыдевшися, но яко не хотевши судити здесь, но в будущем веце…».

* * *

Итак, если вся вина Сильвестра была в том, что он надоел в конце концов царю со своими пастырскими наставлениями и непрошенными советами, если царь из смирения не пожелал судить здесь, на земле, своего бывшего духовника, а отложил это дело до второго пришествия, то почему же он решился в сентябре 1560 г. созвать собор и допустил осуждение Сильвестра заочно?

Сильвестр действовал в деликатной и темной области царской совести, – его вины, если таковые были, неуловимы и трудно определимы. Поэтому понятно, что Иван не мог выявить их и ясно сформулировать. Но А. Адашев много лет работал в государственном аппарате, был сначала постельничим царя, заведовал приемом всевозможных челобитных частных лиц на имя царя и докладывал их, принимал участие в дипломатических переговорах и т. д. Казалось бы, на этих поприщах легче было найти и указать вины и преступления, например корыстолюбие, мздоимство, превышение власти и т. п. Ничего подобного в «Послании» царя Ивана мы не находим. Вместо этого царь ругается, обзывает Адашева собакой и с презрением говорит о его низком происхождении.

Преувеличивая все по своему обыкновению, Иван говорит, что Адашев «не вем, каким обычаем, из батожников» водворился во дворце, а через строку, противореча себе, заявляет, что он «взял» Адашева «от гноища и учиних с вольможами, чающе от него прямыя службы». Вины А. Адашева оказываются в том, что он с Сильвестром, в союзе со всеми боярами, «снял» с царя всякую власть и оставил ему только честь председательствовать в боярском совете.

Понятно, что подобного рода обвинения можно было высказать в пылу полемики несколько лет спустя после смерти А. Адашева, но выступать с ними на суде против такого умного и тактичного человека как Адашев было невозможно. Возмужавший, многое уже видевший и многому научившийся царь давно тяготился опекой Сильвестра и советами бояр, привыкших смотреть на него как на несовершеннолетнего, пришел в конце концов к мысли отделаться от них, но как это сделать, не знал и запутался. Его новые советники и доброхоты не помогли ему, а направили на ложный путь. Им было мало того, что Сильвестр удалился сам, а Адашев был удален в корректной форме и лишен, таким образом, возможности влиять на царя, и они лестью и клеветой толкали царя на ложный шаг – положить опалу на Адашева заочно, без объявления в лицо мотивов опалы, что было противно всем обычаям службы в думных и вообще высших чинах двора. Вторым ложным шагом царя Ивана был созыв собора и заочное осуждение Сильвестра и Адашева.

Эти ошибочные шаги царя по логике вещей породили ряд осложнений и повлекли за собой такие тяжелые последствия, которых не предвидели ни он сам, ни его новые советники.

Иван Грозный и Василий Блаженный. Художник А.П. Рябушкин

Выше было рассказано, в каких до явного неправдоподобия выражениях характеризовал интерполятор официальной летописи всемогущество Сильвестра. Если поверить ему, – а многие историки очень доверчиво относились к этому источнику, – то Сильвестр был не временщиком, а прямо-таки узурпатором. Такая характеристика в случае надобности могла служить хорошим оправданием расправы царя со своим многолетним опекуном.

Не менее тенденциозны выпады царя Ивана по адресу А. Адашева в «Послании» к Курбскому. Оправдывая свои опалы на бояр, Иван называет Адашева их «начальником». Быть может, Иван рассчитывал этой гиперболой уязвить самолюбие Курбского, но о неправдоподобии такого определения роли и значения Адашева не стоит и говорить. В самом деле, исследуя этапы падения Сильвестра и Адашева и события, развернувшиеся в ближайшие после этого годы, мы не без удивления видим, что боярство в собственном смысле слова, т. е. думные люди, не принимали в этих событиях сколько-нибудь заметного участия.

В связи с этими положениями стоит третье: борьба врагов Сильвестра и Адашева за влияние на царя, длившаяся более года, происходила в очень ограниченном кругу ближайшего окружения царя; боярство, как правящая группа думных чинов, не принимало в этой борьбе сколько-нибудь заметного участия, не придавало ей принципиального значения и только через два-три года начало понимать, что заочное и по существу бессудное осуждение А. Адашева было вызовом ему, боярству, грубым нарушением основных уставов его служебного положения и связанных с ним прав и привилегий.

Удаление Сильвестра и Адашева было первым этапом в борьбе Ивана за свободу действий и независимость от совета думных людей. Достижение этой цели на первом этапе оказалось задачей относительно легкой по сравнению со вторым этапом борьбы Ивана за неограниченное самодержавие. На этом этапе Иван должен был выйти из узкого круга интимных советников и руководителей его совести и войти в конфликт со всем исторически сложившимся строем Государева двора, и в частности, с его верхушкой – государевой «думой».