– Итак, детки, слушайте мою сказку. – Солдат выходит на середину арены и раскланивается. – Слушайте внимательно и не говорите потом, что вас не предупреждали…
Он подносит трубу к нарисованным губам и играет начало военного марша. Медная музыка взлетает под купол циркового шатра и затихает среди паутины натянутых канатов и качающихся трапеций. Из темноты зрительного зала доносятся аплодисменты и крики «Браво!». Ненастоящие – фоном этим звукам служит громкое шипение, треск и скрежет. Будто это запись на исцарапанной граммофонной пластинке или передача по радио на сбивающейся волне. Следом за аплодисментами звучит глухой стук и вместе с ним – мерзкое хихиканье. А вот эти звуки уже настоящие; от них у Дафны мороз по коже.
Она сидит во втором ряду, вцепившись в руку Лисбет. Их пальцы переплелись, липкий пот крепко-накрепко склеил ладошки. Захочешь, а не отпустишь. Девочки не хлопают, не хлопают остальные дети, сидящие рядом. Всего их шестеро, всем им страшно. Настолько, что Дафна чувствует этот страх физически – будто кто-то тяжелый и мягкий навалился на нее и прижал к земле. Не вдохнуть, не пошевелиться и не крикнуть. И не отвести взгляд. Дафна не хочет, но вынуждена смотреть на арену, на которой страшные люди-куклы показывают кошмарные номера.
Раньше Дафна любила цирк. Она бывала там трижды, и каждый раз это был счастливейший день в ее жизни. Ей нравился запах сырых опилок, нравились грубые шутки клоунов, ловкие жонглеры, лошади, несущиеся по кругу, и тигры, прыгающие через горящий обруч… Но больше всего она любила воздушных гимнасток. В обтягивающих платьях, блестящих как звезды, они летали под куполом с трапеции на трапецию так, будто законы земного притяжения были им не указ. Сальто, перевороты, свободное падение и спасение в последний момент… Трюки, от которых замирало сердце. Не люди вовсе, а небесные ангелы, на один вечер спустившиеся с облаков, чтобы краем глаза взглянуть на мир земной и приземленный. Мать, глядя на гимнасток, хмурилась и говорила, что так одеваться неприлично. Но даже она не могла отвести взгляда, когда какая-нибудь хрупкая девушка под барабанную дробь взмывала высоко вверх, раскинув руки как крылья…
В этом цирке не так. Вроде все на месте: шатер, скамейки для зрителей, круглая арена в желтоватом свете софитов и даже звериный запах мокрых опилок. Но все не так. Этот цирк напоминает испортившееся яблоко с кожурой блестящей и гладкой, но под которой скрываются лишь черви и гниль. Здесь нет смешных клоунов, воздушных гимнасток, лошадей – всего того, из чего и состоит настоящий цирк. А то, на что приходилось смотреть… Это мерзко, неправильно. И уж точно неприлично.
На арену под ручку не спеша выходят Принцесса и Смерть – Дафна узнает ее по маске-черепу, белой и блестящей. Они раскланиваются перед публикой. Затем Принцесса задирает юбки до пояса и нагибается, а Смерть делает с ней то самое. Они как бродячие собаки в подворотне, Дафну тошнит от отвращения. В процессе Принцесса обращается в Ведьму и сварливо спрашивает: «И ты думаешь, они способны оценить твою метафору?» Смерть не отвечает, а только пыхтит, точно чайник на плите. Это не цирк.
Следующий на арене – Сарацин. Он жонглирует отрубленными головами, которые смеются и плачут. Ни капельки не цирк.
Черт выводит на манеж какого-то старика в лохмотьях: «Смотрите, дети! Этот человек очень плохо себя вел! Он много пил, курил всякую дрянь, воровал и обманывал людей! А вы знаете, дети, что бывает с теми, кто себя плохо ведет? Они попадают в преисподнюю, и там их ждет наказание!» Он пронзает человека трезубцем и легко, словно пушинку, поднимает над головой. Рыжее пламя вырывается из трезубца, и человек вспыхивает, как спичечная головка. «Огонь и вечные муки!» – орет Черт. Дафна кричит, а может быть, это кричит Лисбет, а может быть, кто-то еще из сидящих рядом детей. Совсем не цирк.
И вот теперь пришел черед Солдата. Труба зовет.
– Жил-был на свете Отважный Солдат, – начинает он свою сказку. – Весело жил, не тужил. Много подвигов он совершил, много мужчин убил, много девок перепортил. Грабил, убивал, насиловал, мародерствовал, предавал, пьянствовал, вешал, сжигал живьем, резал, гнил в окопах, ел крыс, ел человечину…
Голос его срывается на бормотание. Он продолжает говорить, но Дафна не может разобрать ни слова. Словно Солдат обратился в выжившего из ума бродягу, лопочущего незнамо что. С противоположной стороны арены доносится возмущенный свист.
– Фи! – Это Принцесса. – Ты опять затягиваешь номер!
Топот и стук, с которым пустые головы ударяются друг о друга. Солдат замолкает. Его усы-щетки топорщатся вверх.
– Переходи к сути, – говорит Доктор. Голос его скрипит, как ржавая пила, разрезающая кость.
Кажется, что с усов Солдата вот-вот посыплются искры. Он грозит кулаком в темноту зрительного зала, но затем возвращается к своей сказке:
– Вот так весело жил тот Солдат. Весело-то весело, да только ничего, кроме веселья, он не нажил. Ни жены, ни богатства, ни детишек. И опечалился солдат: умру я, а что после меня останется? Кто помянет меня добрым словом?
– Никто! – хором кричат куклы.
– Вот и решил Солдат, что надо ему раздобыть богатства. Да не простого, а сказочного – чтобы золота – как песка в пустыне, а камней драгоценных – как звезд на небе. Есть богатство, будет и жена – любая баба, как увидит сокровища, так сразу раздвинет ноги. Хоть пастушка, хоть королевна. Будет жена – нарожает ему детишек…
– Что и следовало доказать, – скрипит Доктор. – Тупая военщина никогда не отличалась избытком интеллекта.
– Тс-с! – шипит на него Принцесса. – Это не твоя сказка.
Дафна ерзает на месте. Она любит сказки, но сейчас ей не хочется знать, что будет дальше. Здесь никакая сказка не может кончиться хорошо. Если бы она могла, то убежала бы отсюда или хотя бы заткнула уши и закрыла глаза. Но не может сделать ни того ни другого. Она – Зритель и обязана смотреть и слушать. Лисбет тихонечко плачет, шмыгая сопливым носом. По левую руку черноволосый мальчик без остановки повторяет слово «мама».
– И отправился наш Солдат на поиски сказочного богатства. Много дорог исходил, все сапоги истоптал… На счастье, встретились ему бродячий торговец с женой. Убить за хорошие сапоги – милое дело, да с женушкой его он на славу позабавился. В общем, долго ли, коротко, пришел он на перекресток семи дорог. А на том перекрестке росло большое дерево…
Солдат что-то бросает в опилки у себя под ногами. Трубит, и под звуки марша появляется зеленый росток. Он растет быстро, удивительно быстро. Дафна не успевает и глазом моргнуть, как на арене раскидывает ветви большой платан с серебристо-серой корой и узкими листьями, будто бы припорошенными пылью.
– А под тем Деревом сидела старая Ведьма, страшная как смертный грех…
– Неудачное сравнение, – вновь влезает Доктор. – Поскольку на символическом уровне в этой истории Ведьма и так является персонификацией…
– Тс-с!
И Ведьма действительно оказывается под деревом. Сидит на корточках и изучает в зеркальце бородавки на длинном носу.
– Приветствую тебя, веселый Солдат, – говорит она игривым голоском. – Далеко ли путь держишь? Какое счастье ищешь?
– И тебе привет, старая, – говорит Солдат. – Иду я далеко, а ищу я богатства сказочные. Может, ты знаешь, где их найти?
– Может, знаю, а может, и нет, – хихикает Ведьма, продолжая любоваться собой в зеркальце. Гладит себя по волосам, будто поправляет прическу. – Но ты их не заслужил.
Солдат топает ногами, трясет кулаками и вообще всем своим видом пытается показать, как сильно он разгневан. Из его ушей и ноздрей валит дым.
– Ах так, старая калоша! Если ты не скажешь, где раздобыть мне сказочные богатства, я отрублю тебе голову и спляшу на твоих потрохах!
– Что опять-таки свидетельствует об интеллектуальной ущербности, – говорит Доктор. – Ибо, будучи мертвой, Ведьма окажется не в состоянии ответить на его вопрос. Я уже молчу об очередном вопиющем случае неверного употребления метафоры, поскольку «старая калоша»…
– Да заткнись же ты! – перебивает его Сарацин. – Сейчас начнется самое интересное.
Ведьма картинно пугается и валится на спину, дергая ногами, будто крутит педали невидимого велосипеда. Лисбет громко всхлипывает, будто уже знает, какой будет развязка. Дафна затыкает рот кулаком и кусает до крови – она чувствует солоноватый привкус на языке.
– Хорошо, хорошо… Я скажу тебе, где искать сказочное богатство, – говорит Ведьма. – Но услуга за услугу. Сто лет и один день не было у меня мужчины. Коли доставишь мне удовольствие, так и быть, открою я тебе тайну.
– Ну, тогда держись, старуха, – бойко говорит Солдат и спускает штаны. – Ты будешь молить меня о пощаде!
Он трубит в трубу, и медный марш заполняет пространство шатра. Отзывается гулом в ушах, сквозь который пробиваются незнакомые голоса:
– …продолжайте наблюдения, Мари, о любых изменениях…
– …профессор, а они…
– …успокойтесь, Мари! Поспешность…
На арене – крики, визг, стоны и безумное мельтешение рук и ног. Будто Солдат и Ведьма затеяли потешную драку, как куклы в театре марионеток. Опилки поднимаются в воздух, скрывая, что там происходит на самом деле. И только дерево трясется да возмущенно шуршит листвой.
Наконец, облако опилок оседает – Солдат вновь стоит напротив Ведьмы, подтягивая сползающие штаны.
– Ну что, карга, довольна?
– Ух! Ты славно потрудился, – кряхтит Ведьма, поправляя юбки. – Кое-кому стоит у тебя поучиться…
Она поворачивается к зрительному залу и отвешивает легкий поклон. В награду ей достаются жидкие аплодисменты.
– О! Я мастер этого дела! – Солдат крутит ус. – А теперь твой черед. Где мне искать сказочное богатство?
– Ну, раз ты и в самом деле этого хочешь… Путь твой не близок: три дня иди на восток, три дня на запад, три дня на север, три дня на юг. Выходи в путь с рассветом, останавливайся с закатом, а как увидишь в небе радугу – беги прямо к ней. Сумеешь ее догнать и схватить – будет тебе богатство, о котором ты и мечтать не мечтал. Ведь любой дурак знает, что там, где радуга коснется земли, прорастают каменья драгоценные, как грибы после дождя.
– Ах ты старая шлюха! – ревет Солдат. – Ты обманула меня! Нельзя догнать радугу!
– А ты быстрее бегай, – говорит Ведьма. – Глядишь, и поспеешь…
Конечно, он отрубает ей голову. А как иначе? Она же Ведьма, а с ведьмами в сказках разговор короткий. Из обрубка шеи бьет черный фонтан. Опилки жадно впитывают кровь, вытянутая голова из раскрашенного папье-маше катится по манежу – Ведьма, Принцесса, Ведьма… Дерево вянет и рассыпается гнилой трухой.
– Вот так, детки, – говорит Солдат, оборачиваясь к зрителям. Дафне кажется, что он смотрит ей прямо в глаза. Ей хочется испариться, исчезнуть, превратиться в маленькую мышку и забиться в самую темную норку – что угодно, лишь бы не видеть нарисованных черных глаз. – Отсюда мораль: не доверяйте Ведьмам. Обманут и не заметят.
Обезглавленное тело Ведьмы бродит по арене, пока не спотыкается о свою же двуликую голову. Ведьма-Принцесса поднимает ее с опилок и водружает на место.
– Это было занятно, – говорит она. – Я даже не могу сказать, что мне понравилось больше…
Она кланяется и исчезает.
– И это все? – возмущается Доктор. – Ты бездарно запорол финал! Один дурацкий фокус, по-твоему, – это номер? Ему это совсем не понравится.
– Мы не знаем, что Ему нравится, а что нет, – заступается за Солдата Сарацин. – Приходится пробовать все варианты.
– В хорошей истории нет морали, – подает голос Смерть. – Она мораль сама по себе. К тому же ты сделал из нее неправильный вывод.
– О! – слышится голос Принцессы. – Так может, вы скажете, какая мораль у этой истории?
– Тщетность и бесконечность символического бегства, – говорит Доктор. – Если вы обратили внимание, то маршрут, предложенный Ведьмой, образует замкнутую кривую, в конечном итоге возвращая героя в исходную точку. А условная недостижимость конечной цели предполагает…
– О чем они говорят? – жалобно пищит Лисбет.
– Я не понимаю, – отвечает Дафна. Ей не нравятся слова Доктора. А тот продолжает бубнить как заведенный:
– …подобная закольцованность должна формировать у реципиента чувство безысходности и обреченности, а в конечном итоге – пассивность и отказ от действия как такового.
– И это то, чего мы от них хотим? – интересуется Принцесса.
– О да! – говорит Смерть. – Среди всего прочего. Очень и очень благодатный материал. Гораздо лучше того, что был раньше. Настоящий подарок. Они впитывают все как губка. В самый раз для Представления!
– Когда же оно, наконец, начнется? – говорит Принцесса. – Я уже устала. Когда будет слон?
Скрип, будто кто-то медленно открывает дверь на ржавых петлях.
– Тигры и львы ныряют в пламя и исчезают. Печальный слон бьет поклоны… – бормочет Ведьма. – Она появится из афиши, пройдет по канату, невидима всеми – Луна, собака, книга, саквояж – орех Зари расколет ли?
– Пока из афиши лезет только жаба в орденах и цветах, – говорит Сарацин. – Если так пойдет и дальше, он испортит нам все Представление…
– Ни в коем случае! – возражает Доктор. – Хочет он того или нет, но ему суждено стать частью Представления. Дай только срок.
– А я вот думаю, – жеманно вздыхает Принцесса. – Будут ли они танцевать? В конце любого Представления обязательно должны быть танцы. Я их так люблю! Цирковое танго: Раз-и-Два-и-Три-и-Четыре…
– Сентиментальная дура, – скрипит Ведьма.
Солдат, все еще на манеже, подносит трубу к губам. Он играет, вернее – подыгрывает Принцессе. Дафна чувствует мелодию всем телом. Звуки, будто крошечные медные иголки, вонзаются в кожу. Сердце стучит в механическом ритме: Раз-и-Два-и-Три-и-Четыре…
С громким хлопком Селестина Синдер закрыла книгу сказок; со страниц поднялось облачко бумажной пыли. Девочка чихнула и поморщилась. Дурацкая история, и конец у нее самый что ни на есть дурацкий.
Сказка называлась «Как солдат за счастьем ходил» – история о том, как храбрый вояка отправился ловить радугу, как он перехитрил злую ведьму, как добыл несметные сокровища и как женился на прекрасной принцессе. И жили они долго и счастливо. А все потому, что солдат был честным, помогал слабым и ничего не боялся. Но так не бывает, в жизни все совсем по-другому.
Ее папа тоже был честным, тоже помогал слабым и тоже ничего не боялся. Сколько раз Селестина слышала, как родители спорили на кухне; папа так и говорил: «Я их не боюсь!», а мама плакала и говорила ему: «Подумай и о своих детях». Раньше папа тоже был солдатом и воевал на войне. Но никакого богатства он не нажил. Жили они не во дворце, а в тесной комнатушке в доходном доме при фабрике. И каждый день папе приходилось ходить на работу, чтобы заработать немного денег и им было на что купить еду… И лекарства.
Теперь, когда Селестина заболела, папе приходилось работать еще больше. Она уже не помнила, когда видела его в последний раз. Раньше, даже если он возвращался домой глубокой ночью, он обязательно подходил к ее постели и целовал ее, спящую. Селестина знала об этом, пусть и не всегда просыпалась. После этого ей всегда снились хорошие сны. Но сейчас Селестина боялась закрыть глаза, лишь бы не очутиться в очередном жутком кошмаре. Если она засыпала, то ей снились железные собаки, уродливые слепые свиньи и Президент Республики, который орал на нее, брызжа в лицо горячей слюной. Она просыпалась с криком и плачем, а рядом не было никого, кто мог бы ее утешить. Мама все реже бывала дома, и сестры тоже. И, может быть, именно поэтому болезнь не отступала. С каждым днем становилось только хуже – порой на нее наваливалась такая слабость, что Селестина не могла даже подняться с постели. Лежала, уставившись в потолок холодной квартиры, и думала о том, что, скорее всего, не доживет и до осени. Она почти отчаялась, почти перестала цепляться за жизнь. Смерть терпеливо ее дожидалась у изголовья кровати. Иногда, если сильно поднималась температура, девочке казалось, что она видит ее – тощую и взъерошенную черную птицу, похожую на цаплю. Смерть косила блестящим глазом, и клюв ее щелкал, как ножницы. Еще один кошмар, порожденный болезнью.
Но больше всего Селестина боялась того, что может не увидеть папу. Что она вот так, вдруг, умрет, а он не успеет с ней попрощаться. Он очень расстроится, будет плакать, а ей совсем не хотелось его огорчать. Она должна его увидеть – хотя бы в последний раз.
Селестина чувствовала жар; лицо горело, будто она ошпарила его кипятком. И в то же время лоб покрывала холодная испарина, дыхание было тяжелым и хриплым. Она снова потянулась к книжке сказок, но так и не открыла ее. Мысль о том, что она должна увидеть отца, зудела, как нагноившаяся заноза.
Селестина села на кровати, свесив тощие ноги. Вот что она сделает: пойдет к нему на работу. Может, он сможет выйти, может, хозяин его отпустит? Только для того, чтобы обнять ее в последний раз… Мать запретила ей подниматься и тем более выходить из дома. Но какое это имеет значение? Не так много ей осталось, цапля-смерть уже хлопает крыльями за ее плечом.
Встать с постели, дойти до двери – это оказалось не так просто, но с каждым шагом у девочки крепла уверенность, что она поступает правильно. Надо спешить, пока мать или сестры не вернулись.
Она обулась – ботинки достались ей по наследству от старших сестер и были стоптанными и с прохудившимися подошвами. Сил завязать шнурки ей не хватило, и они остались болтаться, как пиявки, присосавшиеся к лодыжкам. Накинув пальтишко – заплатки на локтях и дыры под мышками, – Селестина вышла из дома. Она смутно помнила, где папа работает и как туда идти, да и в голове был сплошной туман. Но все равно она найдет своего отца, чего бы ей это ни стоило.