– Ты ей понравишься, честно. – Этьен держал Сесиль за руку и говорил с таким жаром, будто уговаривал сам себя. – Она, правда, немного со странностями… Но это из-за того, что ей пришлось пережить во время Революции. На самом деле она очень добрая, и вы замечательно поладите.

– Правда? – В голосе Сесиль прозвучало сомнение, даже испуг, и она крепко сжала ладонь Этьена.

Сесиль до сих пор не верила в то, что все это происходит с ней на самом деле. Словно кто-то превратил ее жизнь в сентиментальную радиопостановку, из тех, что нравятся юным девицам и старым девам, мечтающим о большой любви. А может, это и не постановка вовсе, а лишь перерыв между сериями, когда история обрывается на щемяще-востороженной ноте, а что будет дальше – узнаете через неделю.

– Конечно поладите, – закивал Этьен. – Она любит меня, значит, полюбит и тебя. Это же логично.

Сесиль его утверждение отнюдь не показалось логичным, но она задушила свои страхи.

– Я не знала, что ты живешь с матерью, – сказала она.

Плечи Этьена опустились.

– Так вышло. Во время Революции на нее столько всего обрушилось, что я просто не могу ее оставить. Это разобьет ей сердце.

– Понимаю, – вздохнула Сесиль.

Не зная, что еще можно сказать, она отвела взгляд, якобы рассматривая темные окна домов, мимо которых они шли. Улица была пустынна, фонари горели через два. Сесиль и Этьен шли так близко друг к другу, что их вытянувшиеся тени слились в одну и походили на жутковатый рисунок тощего двухголового великана. Он появлялся за их спинами, стоило им войти в круг желтого света под фонарем. Гнался за ними, настигал и убегал вперед, чтобы вновь исчезнуть в темноте. И Сесиль казалось, что она знает имя этого призрачного чудовища – Прошлое. Прошлое, от которого не убежать, как ни старайся; можно только спрятаться в темноте. Но стоит выйти на свет, и вот оно встает за твоей спиной, бежит и настигает. Ей стало холодно и тоскливо, и она вцепилась в Этьена еще и второй рукой; прижалась так сильно, как только могла. Легче не стало.

Всего пару минут назад она чувствовала себя бесконечно счастливой. Настолько, что устыдилась своей радости – чем она ее заслужила? И тут же внутри закопошился гаденький червячок сомнений. Сперва совсем мелкий, с каждой секундой он рос и становился все больше. И с каждой секундой он все сильнее грыз ее изнутри.

Правильно ли она поступила, отказав Вильгельму? И это после всего того, что он для нее сделал. С Вильгельмом было хорошо, он был добрым и любил ее. А главное – он ведь спас ее, вытащил из болота, хотя сам об этом разве что только догадывался… А как она его отблагодарила? Сбежала с его другом при первой же возможности. Да, она действовала импульсивно, повинуясь моменту. Но разве это ее оправдывает? Если бы она хоть немножко подумала…

Сесиль почувствовала, как по щеке ползет горячая слеза, жжется и щиплет. Сколько бы она ни думала, итог все равно один. Чем все это кончится, было ясно с того самого дня, когда она впервые увидела Этьена в кабаре «Лошадка». Ту первую встречу, да и все последующие, Сесиль помнила в мельчайших подробностях: что Этьен делал, что говорил, как он смешно тер кончик носа и как одергивал рукава пиджака, когда его не слушали. Глупое и пошлое сравнение, но в тот момент, когда он первый раз взглянул на нее, Сесиль показалось, будто в ее сердце вонзилась раскаленная игла. Она до сих пор была там и ни капельки не остыла.

Любовь, говорила одна ее знакомая, Мадлен, делает нас беззащитными; когда мы любим – ранить нас легче легкого. Не влюбляйся, и никто не сможет сделать тебе больно. Мадлен была мудрой женщиной и всегда давала толковые советы. Но Сесиль ее не послушалась и втрескалась по уши. И это пугало ее сильнее, чем что бы то ни было. Особенно сейчас, когда мужчина, которого она любила больше жизни, шел с ней рядом и держал ее за руку, когда он рассказывал милые глупости про то, как они будут жить вместе, и прочую чепуху. У Сесиль сердце замирало от страха, что в любую минуту это может закончиться. Что-то пойдет не так, что-то случится, что-то сломается, или же самое жуткое – Прошлое, уродливый жуткий призрак, встанет между ними и в клочья изорвет связавшую их нить. И если это случится… Сесиль боялась, что не сможет этого пережить. И тогда у нее останется один только выход: броситься с Нового Моста в холодные и темные воды реки. Когда-то она смогла удержаться от этого шага, но в этот раз ее уже ничто не остановит.

Этьен, глупый, ничего не замечал. Мыслями он был где-то далеко в будущем.

– И вообще, – говорил он, – у нас большой дом. Раньше у нас были жильцы, но сейчас никого нет. Так что места всем хватит. У тебя будет своя комната.

– Своя комната?

– Ну да.

Этьену удалось ее озадачить. Когда-то давно о собственной комнате Сесиль не смела и мечтать. Но сейчас эта идея показалась ей странной. Зачем ей какая-то комната, когда…

– Разве я не могу жить вместе с тобой? – спросила она напрямик. – В твоей комнате?

Этьен замялся. Щеки его залил густой румянец. Неожиданно было видеть его смущение, как будто совсем недавно они не занимались любовью. Он видел ее без одежды, она видела его – чего им стесняться? Сесиль растерялась. Что такого в ее желании жить вместе с ним? Засыпать в его объятиях, а просыпаться – обнимая его?

– Ну да, конечно, – промямлил Этьен. – Только… Я не знаю, как к этому отнесется мать. Она женщина строгих нравов, все эти дореволюционные принципы и условности…

– Ах, принципы… Конечно.

Они прошли мимо вереницы трамваев, остановившихся из-за какой-то аварии. Вагоновожатые и кондукторы спали внутри, на жестких скамейках, укрываясь кто пальто, кто газетами. Ясно было, что до утра движение не восстановится, но они не рискнули бросить своих железных зверей и разойтись по домам. А на случай непредвиденных обстоятельств еще и выставили караульного – тот сидел на подножке крайнего вагона и пыхтел трубкой. К чему такие предосторожности, было очевидно. Сесиль понятия не имела, что можно стащить из пустого трамвая, но охотники всегда найдутся. Когда они поравнялись с вагоновожатым, тот окликнул:

– Как оно там? Утихомирились?

– Кто? – удивился Этьен.

Вагоновожатый взмахнул трубкой, рассыпая рыжие искры.

– Брешисты, конечно. До сих пор буянят?

Этьен пожал плечами.

– Не знаю… А они буянили?

– Пф! Лучше оставайтесь здесь, – серьезным тоном сказал вагоновожатый. – А то мало ли что… У нас места всем хватит.

Он указал мундштуком на вереницу трамваев. Сесиль и Этьен переглянулись – странное предложение посреди ночи. Но Сесиль вдруг захотелось, чтобы Этьен его принял. Не потому, что она боялась, что с ними может что-то случиться по дороге, а потому, что боялась идти туда, куда они шли. Пусть в трамваях и холодно, согреться они сумеют, а в остальном…

– Нет, – сказал Этьен. – Спасибо, нам недалеко. Пара кварталов всего.

– Мое дело – предложить. – Вагоновожатый повернулся к Сесиль. – Слышь, малышка, а я тебя знаю?

Всякое желание остаться здесь до утра вмиг испарилось.

– Нет. Вы обознались. – Сесиль потянула Этьена за руку, вынуждая его прибавить шаг. Вагоновожатый фыркнул, но, к счастью, ничего больше не сказал.

Некоторое время они шли молча – предложение вагоновожатого обоих выбило из колеи. Что значит «брешисты буянят»? Но затем одни тревожные мысли уступили место другим, куда более насущным.

– Но если у твоей матери такие принципы… Что она скажет, когда ты приведешь домой такую девушку, как я?

– А что с тобой не так? Ты хорошая, замечательная, чудесная, красивая, добрая… Любая мать может только мечтать о такой невестке!

Сесиль вскинула голову.

– Нет! Вовсе я не хорошая, я…

Слезы брызнули из глаз. Она не хотела этого говорить, во всяком случае – вот так сразу но не смогла сдержаться. Во всем был виноват вагоновожатый. Если бы он не напомнил… Если бы он не напомнил, рано или поздно нашелся бы кто-то другой. От Прошлого не сбежишь. Двухголовая тень догнала их, задержалась на пару секунд, а затем с неохотой поползла вперед.

– Почему ты плачешь? – испугался Этьен. – Это из-за Вильгельма, да?

Лицо его было бледным; видно, что он переживает из-за того, что с другом вышла такая оказия. Но так бывает – любовь, драная черная кошка, часто перебегает дорогу дружбе.

– Нет, нет… Вильгельм тут ни при чем. Вильгельм на самом деле, он… Он рассказывал тебе, как мы познакомились?

Этьен пожал плечами.

– Нет. Понятия не имею, если честно, откуда берутся натурщицы. Никогда не задумывался, я же не художник.

Он засмеялся, но как-то с опаской, словно уже догадался, что все не так просто.

Сесиль шмыгнула носом. Чувство было такое, будто она шагает по тропинке, ведущей прямиком к пропасти. Знает об этом, но не может остановиться. Только иначе было нельзя: она обязана ему рассказать. Раз уж она отдала Этьену всю себя, значит, отдала и свое Прошлое. Ее знакомая, Мадлен, назвала бы ее полной дурой и была бы, как всегда, кругом права.

– Я нашла его по объявлению в «Суаре»: нужна натурщица, почасовая оплата. У нас в «Курятнике» многие девочки этим подрабатывали. Вот я подумала, почему бы и мне не попробовать? Тем более что мне были нужны деньги.

– А! – сказал Этьен. – В курятнике? В смысле, ты была птичницей?

– Нет. Я была птичкой. Цыпочкой.

– Цыпочкой? – Этьен поморщился. – Ну что за пошлый комплимент!

– А это не комплимент, – сказала она с горечью.

Этьен замолчал. Похоже, он начал понимать, и оттого лицо его стало хмурым. И бесполезно было убеждать себя, что это лишь ночные тени. Сесиль шла рядом с ним, и ей казалось, будто она прилюдно сорвала с себя одежду, а вместе с ней и кожу. Выставила все напоказ: мышцы, кости, чувства, сомнения, страхи и теперь ей больше нечего скрывать. Она молилась о том, чтобы он не разжал руку. Только бы он ее не отпустил. Но пальцы Этьена дрожали, и только ли от холода?

Этьен молчал долго. Настолько долго, что она уже решила, что все кончено.

– Вильгельм знал об этом? – наконец спросил он.

Сесиль передернула плечами.

– Я ему не рассказывала, а сам он не спрашивал. Наверное, догадывался. Мне кажется, что догадывался.

– Понятно. И как долго ты…

– Неделю… Может, две, – соврала она.

На самом деле – несколько месяцев. Почти год. Прыгнув в омут с головой, теперь она отчаянно пыталась выкарабкаться обратно. Смелости не хватило идти до конца. Она проклинала себя за то, что решилась об этом заговорить. Глупая идиотка! Все же было так хорошо, и кому нужна твоя правда? В надежде хоть что-то исправить Сесиль затараторила:

– Ты не думай – это все в прошлом. Я не… Просто так вышло. Я приехала в город: наивная девчонка из провинции, мечтала стать танцовщицей. Но работы для меня не было, в первый же день меня обокрали. Я спала на вокзале, не ела несколько дней. А потом я встретила одну женщину, Мадлен… Это было приличное заведение, не какой-нибудь портовый бордель. Ничего такого, никаких извращений.

Она прикусила язык. Все ее оправдания звучали так, что самой стало тошно. Этьен рассеянно кивал, однако Сесиль не поняла, слушал ли он ее на самом деле.

– А что, – спросил он, – у вас действительно многие подрабатывали натурщицами?

Это было совсем не то, что Сесиль хотела услышать. Тем не менее она ответила:

– Да. Но художникам – нечасто. С Вильгельмом мне повезло. Чаще приглашают сниматься для открыток. Запрещенных открыток, если ты понимаешь, о чем я. На черном рынке они пользуются спросом. За один такой снимок можно получить две марки. И четыре, если сниматься не одной… Но я никогда так не делала. Честно. Только…

– Забудь, – сказал Этьен.

– Что? – Сесиль вздрогнула.

– Забудь. Ты сказала, что это в прошлом? Вот и все. Не жалей – все отплачено, выметено, забыто. Мне наплевать на прошлое. Все начинается сегодня, с нуля, с тобой…[16]

Сесиль всхлипнула, а затем бросилась к нему, повисла на шее, прижимаясь так крепко, как только могла. Руки Этьена сомкнулись у нее за спиной. Они осыпали друг друга поцелуями, и каждое касание губ отзывалось в ее сердце как выстрел. Разрывная пуля в уродливую тень ее Прошлого – без жалости и без промаха. Потом их губы сомкнулись, и вселенная остановилась. Время смущенно отвернулось и прошло мимо.

Минула вечность. Звезды на небе умерли и родились заново.

– А знаешь, что самое смешное? – сказал Этьен, отстраняясь и тяжело переводя дыхание. – Мать послала меня за артишоками! То-то она удивится!

– Но я не похожа на артишок! – улыбнулась Сесиль.

– Это тебе в плюс, – сказал Этьен. – Терпеть не могу артишоки. Но, боюсь, сегодня мы останемся без ужина.

Сесиль прижалась щекой к его щеке.

– Обещаю, – горячо зашептала она, – этой ночью ты об ужине и не вспомнишь. Я все компенсирую.

– Что ты…

– Тс-с! – Она прижала палец к его губам. – Это сюрприз.

До дома Этьена они добрались минут через двадцать, дважды останавливаясь по дороге. К тому моменту губы у Этьена потемнели от поцелуев, и Сесиль подозревала, что и у нее тоже. Она продолжала чувствовать его, даже когда он отстранялся.

– Ну, вот мы и дома. – Этьен дважды нажал на кнопку электрического звонка.

Дверь распахнулась сразу же, не успел он убрать руку. На пороге стояла невысокая хрупкая женщина в мешковатом черном платье. Седые волосы были собраны в тугой пучок. Сесиль напугало ее лицо: худое, кожа бледная и тонкая, будто пергамент, и черные синяки под глазами.

– Ты? – Женщина вытаращилась на Этьена, будто перед ней явилось привидение. – Ты пришел… Живой…

Сесиль стало не по себе, когда она сообразила, что женщина стояла под дверью уже очень и очень давно. Стояла и ждала. Понял это и Этьен.

– Мам, извини, я немного…

– Ты где был?! Я послала тебя в лавку – это два шага! Да я все глаза…

– Извини, – с нажимом повторил Этьен. Он потянул Сесиль за руку, вынуждая ее подойти ближе. Зря он так, она бы предпочла переждать бурю за его спиной. – Просто так вышло. Знакомься, это Сесиль. Она будет…

Женщина обернулась и посмотрела на девушку. И Сесиль попятилась. Никогда прежде она не видела столько ненависти во взгляде. Казалось, мать Этьена прямо сейчас бросится на нее, выцарапает глаза и придушит прямо на пороге своего дома. К такому Сесиль оказалась не готова.

– Я послала тебя за артишоками, а ты шатался по шлюхам? – Голос матери Этьена сорвался на визг. – Да как ты мог?

– Нет! Мама… Это Сесиль, я люблю ее, и она будет жить с нами.

– Это приличный дом! – заорала женщина. – И я не позволю тебе водить сюда проституток!

– Она не…

Этьен сбился. Впрочем, мать его не слышала, не слушала и не хотела слушать. Она двинулась навстречу Сесиль, скалясь так, будто была готова зубами вцепиться ей в горло.

– Пошла вон, шалава!

Сесиль даже не почувствовала пощечины. Только по движению руки женщины поняла, что она была. Девушка отпустила руку Этьена. Не сказала ни слова. Прошлое – уродливая хохочущая гиена – настигло ее и впилось зубами в сердце. Проститутка, шлюха, шалава… Неужели она и в самом деле думала, что сможет от всего этого сбежать?

– Сесиль…

Этьен шагнул к ней, но мать схватила его за рукав и дернула так, что он упал. Сесиль попятилась. Шаг, другой… И что-то внутри нее сломалось. Развернувшись, она бросилась бежать.

– Чтобы я твою блядскую рожу больше здесь не видела! Никогда, слышишь? Не смей приближаться к моему мальчику!

Крик матери Этьена звенел у нее в ушах. Сесиль бежала, не оборачиваясь и не разбирая дороги. Слезы застилали глаза. Она видела только влажные камни мостовой, мелькающие под ногами. Свет фонарей расплывался по ним радужными разводами. Эти разноцветные пятна окружили ее, завертелись вокруг. Мир разлетался цветными осколками, оставляя после себя бездонную черную пропасть. И Сесиль падала в нее, точно зная, что обратной дороги нет и не будет. Это был сон, и, как всякий сон, он растаял слишком быстро. Пришла пора проснуться.

Когда она очнулась, то поняла, что стоит на пороге «Курятника». Каким-то образом ноги сами принесли ее сюда. Из этого лабиринта не было и не могло быть выхода.

– Давненько не виделись.

Мадлен открыла перед ней дверь. Не спросила ничего и ничему не удивилась. Будто она с самого начала знала, чем все кончится, и все это время ждала, когда же случится неизбежное. Сесиль не смела взглянуть ей в глаза. Боялась увидеть в них самодовольное сочувствие: ну а что я тебе говорила? Этого бы Сесиль не выдержала и разревелась бы на пороге борделя. Тогда бы Мадлен с чистой совестью бросилась ее утешать, а пока же только злилась, что ей не предоставили такой возможности. Нет ничего приятнее, чем посочувствовать чужому горю, радуясь, что оно приключилось не с тобой.

Мадлен выпустила в ночное небо струйку сигаретного дыма. Запах табака был приторно-сладкий, с привкусом гвоздики. Дорогие сигареты; похоже, дела у нее шли неплохо. Не иначе как завелся постоянный клиент, из богатеньких.

– Пока глухо, – сказала она. – Но, может, позже какой клиент и подтянется.