– За что?! – хрипел Хавьер. – За что ты их убил?! Они же ничего…

Варгас поджал губы. Он надеялся, что его «анархист» окажется более крепким орешком, готовым к самым решительным действиям. А тот… Столкнувшись лицом к лицу с настоящей жизнью и с настоящей смертью, Хавьер распустил нюни. Это раздражало; хотелось отвесить этому идиоту пару крепких затрещин, чтобы тот успокоился и взял себя в руки. Варгас сдерживался только потому, что сомневался в том, что это поможет. Что, если Хавьер до сегодняшнего дня вообще не видел покойников? В том и беда с этими революционерами – все горазды чесать языками, но сами не понимают, о чем они говорят.

– Если бы я их не устранил, – напомнил капитан, – они бы убили нас. Или сдали Тайной Жандармерии. Может, ты забыл, что брешисты тебя узнали?

– Да, но…

– Что «но»? Это война, друг мой, а на войне нет места для сомнений. Либо мы их, либо они нас – третьего не дано. Если мы хотим что-то изменить, нельзя остаться с чистыми руками.

– У них не было ни единого шанса, – простонал Хавьер, зарывшись огромными ладонями в волосы. Варгас скорбно усмехнулся и положил руку ему на плечо. Как бы то ни было, но надо сокращать дистанцию. Рыбка уже на крючке, и теперь капитан, как опытный рыбак, подтягивал лесу.

– Шансов? Друг мой, их было четверо, а нас всего двое. Так у кого, по-вашему, было меньше шансов?

Хавьер нахмурился. В его состоянии даже простейшие арифметические расчеты давались с трудом. Пришлось загибать пальцы. Капитан скрипнул зубами.

Они сидели на мокрой скамейке в городском парке. Варгас притащил сюда Хавьера в надежде, что свежий воздух приведет того в чувство. Все-таки его спутник пил так много, что капитан опасался, как бы это не сыграло с ним злую шутку. Наутро, проспавшись, Хавьер может решить, что случившееся в «Дыре» не более чем алкогольный бред. Люди всегда бегут от того, чего не хотят вспоминать, и придумывают для этого самые идиотские объяснения. А капитану нужно было, чтобы Хавьер все запомнил – и в мельчайших подробностях. Чтобы подспудное чувство вины мучило его, как бесы в преисподней, и чтобы он помнил, что пути назад нет и не будет.

Над головой шуршала листвой чахлая липа, с каждым порывом ветра осыпая их колючими каплями. Словно истеричка в припадке, заливаясь бурными слезами. И это дерево почему-то напомнило ему совсем другое – не липу вовсе, а платан с серебристо-серой бугристой корой. Дерево, которое росло далеко на юге, в роще рядом с горной деревушкой, в которой Антуан Варгас родился и вырос.

Ее звали Мария-Сильвия, и была она монашкой-августинкой лет на пять его старше. В школе, которую посещал Варгас, она преподавала арифметику и геометрию. Маленькая, чопорная, тонкая как тростинка и с удивительно строгими и правильными чертами лица – как у ангелов на церковных фресках. В свои неполные пятнадцать Антуан был от нее без ума. Настолько, что полюбил предмет, который она преподавала, – сухую строгость цифр и уравнений, изящество геометрических фигур. Он был лучшим учеником в классе, и всякий раз Мария-Сильвия ставила Антуана в пример однокашникам – тупой деревенщине, которая и на пальцах считать не умела. Варгас их презирал. Уже тогда он знал, что с этим сбродом, у которого все мысли только об овцах да о том, как бы завалить соседскую девчонку, у него нет и не может быть ничего общего. И его родители были ничуть не лучше. Только Мария-Сильвия, единственная во всей деревне, была ему ровней.

Однокашникам это не нравилось, и однажды они попытались его проучить, подловив по дороге из школы. Антуан разбил главному зачинщику камнем голову – чуть не убил, да приятели успели того оттащить. После того случая с ним перестали разговаривать (Варгасу было плевать), однако нападки прекратились.

А по ночам Антуан подолгу не мог уснуть, впивался зубами в подушку, лишь бы только не думать о Марии-Сильвии. Безуспешно. В попытке занять голову он решал сложнейшие уравнения, но за вереницей цифр, превращающихся одна в другую, он видел лишь изгибы тела учительницы, в реальной жизни скрытые от него строгим монастырским платьем. Когда он просыпался, простыни были мокрые и грязные.

Варгас не планировал то, что случилось. Все вышло спонтанно, и, наверное, именно поэтому все пошло не так. В тот день Антуан охотился на кроликов в горах, когда увидел Марию-Сильвию, возвращающуюся из школы. В одиночестве, если не считать кудлатого ослика, которого она вела на поводу. Ослик вез книги, перевязанные веревкой: время от времени он упрямился, и Мария-Сильвия подгоняла его словами, которые монашкам знать не полагается.

Варгас подловил учительницу там, где дорога делала крутой поворот вверх по склону. Она обрадовалась, встретив его, а затем удивилась, когда он сказал ей сойти с дороги. Но не испугалась. Они спустились в платановую рощу, и там под прицелом ружья он приказал ей раздеться. Она молча сделала то, о чем он просил: аккуратно сложила одежду к своим ногам и выпрямилась во весь рост. Под платьем Мария-Сильвия оказалась именно такой, какой Варгас себе ее представлял: кожа белая как молоко, крепкие груди с широкими сосками, плавный изгиб бедер, темные волосы внизу живота… Она не пыталась стыдливо прикрыться, не кричала и не звала на помощь. Лицо ее оставалось спокойным и строгим, и только во взгляде – усталое разочарование.

Все случилось так быстро, что Антуан не успел понять, что произошло. Возбуждение захлестнуло его; спазм – и по штанам расползлось мокрое и скользкое пятно. Варгас коротко пискнул, попятился, не смея даже взглянуть на любовь всей своей жизни. От стыда и обиды у него перехватило дыхание, краска залила лицо, и оно горело, будто он обварился кипятком. Почему? Он ведь даже пальцем ее не тронул! А Мария-Сильвия коротко усмехнулась, будто с самого начала знала, чем все кончится.

– Ты все? – спросила она.

Презрение и издевка в голосе – как удар кулаком под дых. Антуан почувствовал себя так, будто его прилюдно отругали за невыученный урок. В общем…

Тело Марии-Сильвии нашли только на третий день. К тому времени птицы и лесные звери успели выклевать ей глаза и обгрызли лицо, превратив строгую красоту линий в уродливую красно-коричневую маску. Неправильно решенное уравнение. Все подумали, что на учительницу напали разбойники – редко, но в горах такое случалось. На ее похоронах Варгас плакал. Совершенно искренне. Последний раз в своей жизни.

Липа тряхнула ветвями, окатив капитана холодным душем. Варгас поежился, поднял воротник пальто, и за шиворот натекло с добрую пригоршню воды. А Мария-Сильвия… Почему он о ней вспомнил? Память решила поиздеваться или таким образом напоминала о последствиях поступков, о том, что импульсивность и спешка способны испортить самое совершенное уравнение? Или же…

– Я думаю, тебе надо развеяться, друг мой, – сказал Варгас. – Даже необходимо.

– Что? – простонал Хавьер, поднимая на капитана красные глаза. Кажется, он плакал – слезы ползли по щекам, а может, это были лишь капли дождя. – Развеяться? Ха! У меня по венам уже течет чистая водка. От нее легче не станет.

– Там, где не помогает вино, – возразил Варгас, – легко справится женщина.

У него был свой резон. Случившееся в «Дыре» слишком сильно зацепило Хавьера. Теперь это надо было как-то сгладить, с одной стороны, а с другой – закрепить. Нужен положительный стимул. Здесь все как на допросе, когда угрозы и пытки чередуются с поощрениями для достижения большего эффекта. А лучшего поощрения, чем секс, никто еще не придумал. Раз на одной чаше весов лежит смерть, то логично бросить на другую простой и грубый акт творения жизни. Речь не идет о любви и всяких там высоких чувствах, ни в коем случае. Просто секс, бесстыдный, разнузданный и бурный, не больше, но и не меньше. Две-три умелые проститутки, если постараются, легко смогут превратить негативный опыт в положительный. К утру Хавьер будет совсем иначе смотреть на события сегодняшнего вечера. И будет готов сделать следующий шаг по тропинке, которую проложил для него Варгас.

Капитан не был завсегдатаем столичных борделей, бывал там лишь по необходимости. Однако он знал несколько заведений, в которые можно отправиться этой ночью. Ближайшим к парку был «Курятник» в Старом Городе – лишенный напускного лоска «салонов» на Суиза, но для его целей вполне сносное заведение. Там его знали (под чужим именем, конечно), и там он числился на хорошем счету. Но главное, Варгас не сомневался, что Хавьера там обслужат по полной – надо будет, он не сомкнет глаз до рассвета.

Однако не успел капитан внести это предложение, как Хавьер вскочил со скамейки.

– Женщина… Черт! У меня же есть женщина! Я должен ее увидеть…

– Что? – растерялся Варгас. В его планах анархист уже предавался утехам в объятиях цыпочек из «Курятника». К тому же его удивило то, что у Хавьера есть любовница. За время похода по кабакам тот ни разу о ней не обмолвился.

– Мы должны пойти к ней, – заявил Хавьер.

Капитан поморщился.

– Не думаю, что это хорошая идея, друг мой, – сказал он с осторожностью. Ему не понравилось, что в уравнение вторглась новая переменная. И что за переменная? Сложно представить женщину, которая станет терпеть типа вроде Хавьера, если ей за это не платят. – Сейчас нам не стоит встречаться со знакомыми. Никому из них нельзя доверять. Лучше…

Хавьер замахал на него руками, будто отгонял от лица комариный рой.

– Плевать! Моя Ивонн хорошая, она все поймет. – В приступе внезапной нежности он даже прослезился. – Она поможет. Пойдем, я обязательно должен тебя с ней познакомить… Она у меня звезда.

Варгас догадывался, чем был вызван подобный порыв. Сейчас Хавьеру жизненно необходимо вернуть пошатнувшееся душевное равновесие. События в «Дыре» выбили у него почву из-под ног, и, чтобы снова подняться, ему нужно обо что-то опереться. Естественно, что первым делом он цепляется за осколки своей прошлой жизни. Рыба на крючке тянет в глубину. Но именно этого и нельзя допустить.

– Что значит «звезда»? Актриса? – спросил Варгас.

– Не – певица. Поет в кабаре дурацкие песенки про кровь, любовь и розы – и прочую мещанскую чепуху… Но она все равно хорошая, а уж в постели…

Хавьер громко рыгнул и на какое-то время задумался, пытаясь понять, тошнит его или еще нет. А в голове у капитана зазвенел тревожный звоночек. Ивонн? Певица? И сколько певиц с таким именем есть в городе?

– В каком кабаре?

– В «Кобыле», в смысле в «Лошадке». Пойдем прямо туда. – Хавьер махнул рукой, указывая вглубь парка.

В другой раз капитан бы громко выругался. Ивонн Ванмеер, певица из «Лошадки» и любовница Киршоу, встречается с этим анархистом? Капитан скорее бы поверил, если б Хавьер заявил, что у него роман с макакой из зоосада. Но Ивонн Ванмеер… Что у них может быть общего? Ивонн принадлежала к тому миру, который Хавьер, как художник и как анархист, должен был ненавидеть особенно люто.

Варгас выпрямился. Стоп! Все же сходится и было очевидно с самого начала. И то, что он этого не замечал, лишь следствие его самоуверенности. Он слишком увлекся игрой, чтобы следить за деталями, забыл о мелочах. А они лежали на виду: информацию о том, где прячется «вокзальный террорист», ему передали в «Лошадке», Ивонн обмолвилась о человеке, «который совершил ошибку»… Ну, конечно же она говорила о Хавьере! Ее попытки подать все так, будто ей «просто интересно», не обманули бы и младенца. Были и другие мелочи, на которые стоило обратить внимание.

Капитан почувствовал болезненный укол ревности. Но так и не понял, кого именно и к кому ревновал: Ивонн к Хавьеру или же Хавьера к Ивонн. В любом случае он разозлился. Появление на сцене этой певички путало ему все карты. Благодаря идиоту Киршоу Ивонн знала, кем на самом деле был «отставной военный Антуан Риверди». И если она увидит капитана рядом со своим любовником, это может привести к нежелательным последствиям. Причем предугадать их нет никакой возможности – женщины импульсивны и склонны к необдуманным поступкам. Также невозможно предсказать и как поведет себя Хавьер, когда выяснится, что его новый друг на самом деле – офицер Тайной Жандармерии. А кроме Ивонн в кабаре может оказаться еще и сам Киршоу… Уравнение рассыпалось на глазах: слишком много неучтенных переменных. И что самое неприятное, эту задачу нельзя решить так же просто, как в «Дыре». Нет. Появляться в кабаре ему нельзя ни под каким предлогом.

Но в то же время – и это было странно – Варгас вдруг понял, что ему хочется оказаться в «Лошадке». Сложно объяснить почему. Вовсе не потому, что он мечтал вновь увидеть Ивонн Ванмеер; может, она и была ему интересна как женщина, но не настолько, чтобы ставить свой план под угрозу. И не потому, что подсознательно хотел, чтобы его разоблачили, – капитан не изводил себя ложным чувством вины. Просто захотелось пощекотать себе нервы, рискнуть на пустом месте? Тоже нет… Он же не идиот, чтобы ставить все на кон, когда уже проделана такая работа. В общем, не было никаких объективных причин. Просто огни кабаре, мигающие где-то в ночи, манили его так же, как луна притягивает к себе безумцев и убийц.

– Далеко идти до твоей «Лошади»? – спросил Варгас непринужденным тоном.

Хавьер пошатнулся, будто решая, падать ему или нет, но на ногах устоял. Лист, сорвавшийся с дерева, прилип к его лбу – точь-в-точь третий глаз. Хавьер не удосужился его смахнуть.

– Дай подумать… Через парк, и там еще кварталов пять… Или шесть…

– По-моему, с той стороны парка зоосад. И сейчас он закрыт. – Варгас осекся, вдруг сообразив, что отставной военный Антуан Риверди, только приехавший в город, не может знать таких подробностей. Непростительная оплошность. Это все Ивонн Ванмеер – ее неожиданное вторжение выбило его из колеи. К счастью, Хавьер был слишком возбужден, слишком пьян и слишком напуган, чтобы что-либо заметить.

– Ерунда, – замотал головой Хавьер. Капельки воды бисером разлетелись во все стороны. – Закрыт не закрыт – я не собираюсь делать крюк. Я иду к своей женщине, и никакие слоны и тигры меня не остановят!

Шутка показалась ему смешной, и он истерично расхохотался. Затем, размахивая руками, он зашагал по размякшей от дождей дорожке в сторону зверинца.