Машину Ивонн поймала сравнительно легко – не все еще знали, что происходит в городе, и не все успели попрятаться по углам да по норам. А вот с водителем не задалось. За баранкой сидел безусый мальчишка, болтливый как попугай. Пока они ехали, Ивонн узнала, что зовут его Пьер и что он убежденный анархист. Он входил в некую секретную организацию с дурацким названием «Заря Свободы», и вместе с товарищами они строили планы вооруженного восстания, потому что «так больше продолжаться не может». Что именно не может продолжаться, он не уточнил. Таксист болтал об этом столь непринужденно, с абсолютно незнакомой женщиной, что Ивонн невольно задалась вопросом: а почему им до сих пор не занялась Тайная Жандармерия? И сколько правды в его словах? Впрочем, не исключено, что мальчишка просто к ней клеился и своими байками лишь пытался произвести впечатление.

Ивонн слушала его трескотню краем уха, особо не вникая в то, о чем он там говорит. Уставившись в окно, она теребила нитку, торчащую из рукава пальто, и думала о Хавьере. Молилась, чтобы с ним все было в порядке. Чтобы он не успел наделать глупостей. Она сможет его удержать, но до тех пор… В голову упрямо лезли всякие ужасы. Она представляла Хавьера – высокого, лохматого, выкрикивающего дикие лозунги перед беснующейся толпой брешистов. Или того хуже – швыряющего в них банками с краской. С него ведь станется, он не сможет сдержаться. А итог вполне предсказуем. Брешисты не станут откладывать дело в долгий ящик, и вряд ли на этот раз у Хавьера получится сбежать подворотнями. Одно дело, когда приходится убегать от парочки таких же идиотов, но против целой толпы у Хавьера нет ни единого шанса: затопчут, изобьют до смерти или чего похуже. Идиот! Что же он натворил-то?

В том, что именно выходка Хавьера спровоцировала волнения в городе, Ивонн не сомневалась. Это все его дурацкая банка с краской в портрет Президента. Неужели он думал, что это сойдет ему с рук? Он уже не мальчишка, должен понимать… Брешисты не способны воспринять подобную эскападу как шутку. Для них оскорбление Президента Республики все равно что плевок в лицо. Всем разом и каждому по отдельности. И они не умеют прощать. Они так долго копили свои обиды, что рано или поздно они должны были выплеснуться наружу.

Как ни странно, но сильнее всего Ивонн пугало то, что она не видела последствий «беспорядков». Разве что людей на улицах оказалось меньше обычного, а один раз она заметила разбитую витрину галантерейного магазина. Растоптанные дамские шляпки, гонимые ветром, ползали по мостовой. Но не было никаких молодчиков в зеленых рубашках, громящих все на своем пути, орущих толп и прочего, что Ивонн себе представляла. Город словно затаил дыхание – тревожное затишье перед бурей.

Такси на полной скорости обогнало жандармский фургон. Пьер свернул к обочине, чтобы избежать столкновения, и разразился гневной тирадой по поводу «обнаглевших псов режима». У Ивонн же засосало под ложечкой. Раз дошло до того, что на усмирение брешистов бросили жандармов, значит, дело действительно дрянь. Ведь раньше их акции, митинги и шествия проходили при полном одобрении и поддержке властей. И как бы Ивонн ни убеждала себя, что на самом деле все не так плохо, что она себя просто накручивает, – все без толку. Предчувствие надвигающейся беды сдавило сердце. Ей казалось, что такси едет слишком медленно, что она уже опоздала. Она так извелась, что даже не заметила, что грызет ногти. Лишь бы только с Хавьером все было в порядке…

На брешистов они наткнулись, когда до «Лошадки» оставалось минут пять езды, не больше. Толпа человек в тридцать выкатилась из-за угла, перегородив дорогу. Мальчишка-таксист едва успел нажать на тормоза. Машина дернулась, и Ивонн сильно ударилась плечом о переднее сиденье.

– Что за хрень?!

Таксист нажал на клаксон, но гудок прозвучал плаксиво, будто хныканье сопливой девчонки. Один из брешистов повернулся, вскинув руку в неприличном жесте, но остальные не обратили на них внимания. Всей гурьбой они двигались по направлению к Суиза – разгоряченные, лица красные и потные. Они перегородили всю улицу – ни объехать, ни пройти.

Надо признать, толпа выглядела вовсе не так жутко, как Ивонн уже успела нафантазировать. Если бы она ничего не знала о событиях в городе, то приняла бы брешистов за загулявшую компанию, возвращающуюся из кабака. Они шли нестройным шагом и о чем-то переговаривались между собой. Они не пытались бить витрины и окна, не скандировали лозунги, да вообще вели себя спокойно. Напряжение чувствовалось, но это были тлеющие угли, а не ревущее пламя. Когда один из парней заорал во всю глотку: «Порядок и Процветание!», приятели тут же его утихомирили. К тому же Ивонн не заметила у них никакого оружия вроде стальных цепей, арматуры или обрезков труб.

Видимо, это внешнее спокойствие и сыграло с таксистом злую шутку. Пока Ивонн, потирая ушибленное плечо, разглядывала брешистов, мальчишка возмущенно сопел. Ноздри его раздувались, губы дрожали, а лицо постепенно приобретало пунцовый оттенок. Он так сильно вцепился в руль, словно это единственное, что удерживало его на месте. И, похоже, ему было глубоко плевать на то, что почти любой из этих молодчиков мог пришибить его одним щелчком.

– Президентские сволочи, – прошипел он. – Убийцы.

– Езжайте дальше, – сказала Ивонн. – Не останавливайтесь. А лучше поедем в объезд. Здесь недалеко, я покажу дорогу.

В голосе ее прозвучала мольба, но таксист ее не услышал.

– Совсем охренели, ублюдки, – процедил он. – Думают, раз они ходят в любимчиках у Президента, значит, им все можно?

– Пожалуйста, поедем. Я сильно опаздываю. Я заплачу двойную цену. Тройную…

Таксист даже не взглянул на нее. А в том, как он смотрел на брешистов, было столько ненависти, что Ивонн стало жутко. Для такой ненависти недостаточно быть убежденным анархистом, тут было что-то личное.

Мир рухнул, когда таксист яростно закрутил рукоятку, открывая окно. Уже тогда у Ивонн появилось чувство, что она падает в пропасть. В тот момент нужно было открыть дверь и бежать от машины со всех ног. Тогда еще можно было что-то исправить. Но она осталась сидеть, словно окаменев, и только судорожно сглатывала воздух. А таксист… Малолетний идиот! Ничуть не лучше Хавьера! Может, ему казалось, что внутри автомобиля он будет в безопасности? Хотя, скорее всего, он даже не думал об этом.

– Убийцы! – заорал он, высунувшись из окна. – Предатели! Убийцы!

Поскольку слов ему явно не хватало, он принялся гудеть что есть силы. Брешисты остановились, словно все разом наткнулись на невидимую стену. А затем один за другим стали поворачиваться к машине. Будто и не люди вовсе, а какие-то механические автоматы. Но куда больше Ивонн поразила самодовольная радость на их лицах. Они ждали и хотели, чтобы случилось что-то подобное.

– Убийцы… – повторил таксист, но на сей раз жалобно, словно извинялся. Видимо, до него только сейчас дошло, в какое дерьмо он вляпался.

А Ивонн ни с того ни с сего вспомнила море.

Когда она была маленькой, а мать – еще здоровой, они ездили в пансионат на побережье. На целых два летних месяца, долгих и солнечно-счастливых. Втроем – вместе с ними был тогдашний любовник матери; Ивонн уже забыла, как его звали и как он выглядел. Почти забыла.

Ивонн вспомнила бесконечные прогулки по пляжу под рокот прибоя и крики чаек. Рыбацкие лодки на берегу и самих рыбаков, чинящих сети, – их лица и руки, как шрамами, были исполосованы глубокими морщинами, снежно-белыми от въевшейся морской соли. Купаться ей не позволяли – плавать Ивонн не умела, а волны на море были слишком высокими. Она могла лишь собирать ракушки и гальку да строить вдоль полосы прибоя песчаные замки. Наутро от них не оставалось и следа, прилив слизывал их могучим языком. Но Ивонн не сдавалась и искренне верила, что следующий замок обязательно устоит.

Поездка закончилась после того, как однажды ночью к ней в спальню пришел любовник матери и кое о чем попросил. Кажется, именно тогда Ивонн впервые увидела голого мужчину. Она так испугалась, что закричала, на крик прибежала мать и другие постояльцы пансионата… В общем, им пришлось уехать на следующий же день. Больше на побережье Ивонн не бывала. Но море… Море осталось с ней навсегда. Оно снилось ей и последнее время – все чаще и чаще.

Ивонн закрыла глаза.

Она так и не узнала, чем все закончилось для таксиста. Когда брешисты выволокли ее из машины, она сильно ударилась головой и на какое-то время потеряла сознание.

Очнулась Ивонн от того, что ее швырнули на землю, на какие-то размокшие в кашу картонные коробки вперемешку с гнилыми объедками и прочим мусором. Отстраненно подумала о том, что пальто теперь вовек не очистить, прежде чем чувство реальности догнало ее. Обрушилось, как тяжелая волна на песчаный замок, ломая любовно выстроенные стены и башни. И не осталось ничего.

Ивонн закашлялась, даже не пытаясь подняться. Голова кружилась, будто она только что прокатилась на карусели, в горле першило, а на языке чувствовался кислый привкус желчи. Спазм, и ее стошнило на свои же руки.

– Вот сучка, – прозвучал хриплый голос.

Ивонн подняла голову и увидела темные фигуры, стоящие полукольцом. Брешисты… Всего четверо, но это даже хуже, чем если бы ее окружила толпа. Толпа жестока и безумна, но не разменивается по мелочам; все могло бы закончится легко и быстро. Но эти четверо, похоже, собирались заняться ей всерьез.

Брешисты затащили ее в какую-то грязную подворотню и бросили за мусорными баками. Выбором места они себя не утруждали и брезгливостью явно не отличались. На мусорной куче так на мусорной куче – как бездомную бродяжку. Кроме этой четверки, рядом не было ни одного человека. И Ивонн отлично понимала, что здесь и сейчас бессмысленно звать на помощь. Даже если ее услышат, никто не придет. И сопротивляться тоже бесполезно – что она может сделать против четырех взрослых мужчин, когда у нее нет сил подняться на ноги? Ивонн не было страшно, но от собственного бессилия хотелось плакать.

– Вот сучка, – повторил один из брешистов, сплевывая в сторону. – Она у меня еще запоет, во славу Порядка и Процветания!

Еще один из четверки, самый молоденький из всей компании и в то же время самый накачанный наморщил лоб.

– Эй… Что это ты собрался с ней делать?

Вопрос был настолько наивный, что Ивонн стало смешно. Она-то не питала никаких иллюзий по поводу намерений брешиста.

– Я? Собираюсь вдуть ей по самую глотку. Да ты не дрейфь, и тебе достанется.

– Эй! – вскрикнул молоденький, отталкивая приятеля. – Совсем рехнулся?

«Хвойный одеколон» едва устоял на ногах.

– Ты че? – Он отступил от Ивонн, потирая плечо. – Это же анархистская сучка! Сам слышал, что она там кричала.

– И что с того?

– А по-твоему, им можно, а нам нет? – взвизгнул «одеколон». – Слышал, что они сделали с той девочкой?

– Вот именно! Мы не они! Мы опора Президента! Залог грядущего Порядка и Процветания!

– И че?

– А то, что, если мы будем такими, как они…

– Слушай, – произнес «одеколон» голосом настолько приторным, что это не могло быть ничем, кроме угрозы. – У меня уже два месяца не было бабы. У меня в яйцах – кипяток. Я бы сейчас вставил даже Таре Бошен. И если я хочу поиметь эту анархистскую стерву, я ее поимею. Она заслужила хороший урок. А ты как хочешь. Я предложил. Но мешать мне не советую…

– Не ссорьтесь, парни, – подал голос третий брешист. – Из-за какой-то бабы! Мы же с вами в одной лодке барахтаемся.

– Заткнись, Питти, – процедил «одеколон». – Мы должны проучить эту сучку, чтобы другим неповадно было. Если спускать им все с рук…

– Ну… Если проучить… – прогудел четвертый.

– Так попробуй, – кивнул молоденький. – Пальцем ее тронешь – все зубы выбью. На всю жизнь дурачком останешься.

– Че ты сказал?! – «Одеколон» выпятил грудь, точь-в-точь зарвавшийся петух на птичьем дворе.

– Что слышал.

Молоденький сжал кулаки, громко хрустнули костяшки. И этот звук подействовал на «одеколона» как ушат холодной воды. Он тут же сдулся, растеряв весь свой гонор.

– Да ладно тебе, – сказал он миролюбиво. – Не будем же мы махать кулаками из-за анархистской шлюшки? Все же можно решить… Кто за то, чтобы не нянчиться с этой фифой и проучить ее по всей программе?

И он высоко поднял руку. Ивонн съежилась, словно ожидая удара. В горле будто застрял склизкий комок, мешая вдохнуть. Она была уверена, что все кончится здесь и сейчас. Что брешисты не отпустят ее живой. Однако думала она не о себе и даже не о Хавьере… Если она умрет, то кто тогда позаботится о матери? Хватит ли Киршоу чести продолжать оплачивать ее лечение, если Ивонн не будет с ним спать? Она застонала от боли и обиды: как же глупо все кончилось!

– Ну, парни? – сказал «одеколон», размахивая поднятой рукой. – Давайте! Она уже вся извелась, пока вы тут телитесь.

Похоже, он думал, что остальные брешисты его поддержат, однако голоса разделились поровну. «Одеколон» выругался, опуская руку.

– Черт бы тебя побрал, Марек, – прошипел он. – Да ты посмотри на нее! Она же сама этого хочет!

– Чего?

Молоденький повернулся взглянуть на Ивонн, и «одеколон» не упустил шанса. Со всей силы он ударил его между ног. Взвыв диким голосом, Марек упал на колени, зажимая ладонями пах. Не теряя времени, «одеколон» врезал ему в челюсть – удар, другой, пока бедолага не завалился на бок.

– Я же говорил тебе: не мешай, – процедил «одеколон», пиная Марека по ребрам. – Я этого не люблю…

Остальные брешисты не стали вмешиваться.

– Ну, Питти, – сказал «одеколон», разворачиваясь к приятелям. – Все еще против? Выбирай: теплая телка или выбитые зубы?

– Я…

– Что тут у вас происходит? – прогремел хриплый бас.

«Одеколон» отпрянул от тела Марека. Самодовольная ухмылка сменилась растерянной, а затем и вовсе испарилась. В глазах мелькнула паника. А сцена тем временем заполнялась новыми актерами.

Они вышли из подворотни; тоже брешисты. Впереди стоял лысый и скуластый громила; ковырялся мизинцем в зубах и с любопытством оглядывался по сторонам. За его спиной топтались еще трое или четверо.

– Гюнтер. – «Одеколон» заискивающе улыбнулся. – Да вот, поймали тут анархисточку. Выкрикивала лозунги, швыряла в наших камнями, одному глаз чуть не выбила… Вот и думаем: надо бы ее проучить.

– Ага. А этот чего? – Лысый кивнул на корчащегося Марека.

– Этот? Взялся ее защищать. – «Одеколон» сплюнул. – То есть сам хотел, но чтоб другим не…

– Нехорошо, – вздохнул Гюнтер. Он провел рукой по лысине, будто приглаживая невидимые волосы. – Мы же все-таки семья.

– Слышь, Гюнт, – кто-то из брешистов тронул лысого за плечо, – а я ее знаю. Это певица из «Лошадки», ну, кабаре такое. У нее любовник – член Совета Республики… Какая же она анархистка?

– Да я вижу, – отмахнулся лысый. – Я ж не слепой и не дурак. Ханну, давай на пару слов?

«Одеколон» с опаской подошел к лысому. Тот дружелюбно обнял его за плечи, отводя в сторону, к стене дома.

– Слышь это, Ханну, – заботливо сказал он, – ты же умный вроде парень, а кое-чего забыл. Во-первых, мы не воюем с бабами. Со сволочами всякими – да. Но не с бабами – не по-мужски это.

– Но Гюнт, она же…

– Погоди, – мягко прервал его лысый. – Во-вторых, мы не воюем со своими. Мы семья, помнишь? Как братья. Каждый за другого жизнь отдаст.

– Гюнт, я…

– Вот и хорошо, что ты это помнишь. Запомни, Ханну, мы не свиньи, чтобы со своими. Слушай, что это от тебя так елками воняет?

– А! Это одеколон «Свежесть»…

Он не договорил. Гюнтер схватил его за волосы и впечатал лицом в стену. Потом еще раз, и бил, пока физиономия «одеколона» не превратилась в кровавое месиво. Тело обмякло, и он повалился к ногам Гюнтера, словно большая тряпичная кукла. Тот отпихнул его ногой, а затем вытер руку о рубашку. В том, что «одеколон» мертв, Ивонн даже не сомневалась.

– Вот так, ребятки, – сказал лысый, отступая от тела. – Если в семье заводится мразь, которая на своих бросается, давить ее надо, как гниду.

Он оглядел соратников, молчаливых и мрачных.

– Все поняли? – Тишина в ответ. – Вот и хорошо. Кто-нибудь – займитесь Мареком. Треска, Жан, а вы девчонке помогите. Отведите ее, куда ей надо… Сама не сможет, так отнесите на руках. И чтобы ее пальцем никто не тронул!

– Конечно, Гюнт.

Кто-то подошел к Ивонн и поднял ее на руки. Легко, будто перышко, будто она была совсем пустая внутри. Именно такой, пустой, она себя и чувствовала. Она не понимала, повезло ли ей и ей чудом удалось спастись или же все было как раз наоборот. Что лучше бы ее убили, и тогда ей не пришлось бы жить со всем этим. Перед мысленным взором застыло окровавленное лицо «одеколона». То, что уже нельзя было назвать лицом – красная маска смерти. Ей не было жалко «одеколона», она не радовалась его смерти. Ей было страшно.

– Вы уж простите нас, барышня… – Ивонн слышала слова, однако совсем их не воспринимала. Словно белый шум. – Если мы можем чем-то загладить… Вам помочь…

Слова проносились мимо, а она даже не пыталась их поймать. Бессмысленный набор звуков, доносящийся из того мира, которому она уже не принадлежала.

– И куда ее?

– Давай в «Лошадку», здесь недалеко, и я знаю дорогу.

Ивонн закрыла глаза. И ей снова привиделось море.