Этьен Арти сидит на дощатом полу в незнакомом ему месте и пытается писать стихи. Это чердак какого-то дома, скорее всего чердак; в единственном окошке (острый равнобедренный треугольник) виднеется уголочек темно-фиолетового неба, усеянный звездами, блестящими, точно рыбья чешуя. Впрочем, рисунок созвездий отсутствует как таковой, да и сами звезды не стоят на месте. Они ползают кругами, словно растревоженные осы по улью. Этьен слышит их сердитое жужжание.

На полу перед Этьеном стоит керосиновая лампа. Закопченный колпак рассекает длинная трещина, тлеющий фитиль не помешало бы подрезать. Света едва хватает, чтобы осветить самого Этьена и крошечный пятачок вокруг него. Этьен подкручивает скрипучий вентиль, но на лампе это не сказывается, только трещит фитиль. Под колпаком мечутся рыжие искры. В конце концов Этьен бросает это дело.

Этьен не может понять, какого размера помещение, в котором он находится. Порой, когда тени подступают близко, кажется, что оно не больше стенного шкафа. Черного чулана, в котором матушка прячет вещи его погибших братьев и сестер, а вместе с ними – свои воспоминания. Однако стоит повернуть голову, и комната увеличивается в размере, вырастая до бесконечности. Этьен не видит дальних стен, только ряды опор, поддерживающих покатую крышу. Эти опоры – изогнутые серые столбы – больше похожи на обглоданные ребра, чем на что-либо еще. Доски пола потрескались и на ощупь словно сухая вата. При малейшем движении они скрипят, как накрахмаленный воротничок. От этого звука Этьену делается не по себе, и он старается лишний раз не двигаться.

Он боится вставать с места; боится, что если сделает хотя бы шаг из круга света, очерченного керосиновой лампой, то навсегда потеряется в глубинах Чердака и не сможет найти дорогу обратно. Мысль о том, что он может взять лампу с собой, не приходит ему в голову. Вместо этого Этьен делает единственное, что он по-настоящему умеет делать, и единственное, что позволяет ему бороться со страхом. Он ловит слова, искорками вспыхивающие у него в голове, и бережно собирает их в строчки. Он пишет стихи. У него нет ни карандаша, ни бумаги, чтобы сохранить свои творения, и он не стремится их запомнить. Это поэзия момента – она существует лишь в миг своего рождения и исчезает быстрее, чем тает снежинка на ладони.

– Голодные зубы, – шепчет Этьен, не думая о смысле, но зная, что смысл есть. – Черная тяжесть. Дым, как змея, танцует на шее, лижет голые плечи, пробует их на вкус. Треугольник ночи в мути зрачка долго режет кусочками сон…[15]

Стихотворение искрит, как бикфордов шнур. Долго ли осталось до бомбы?

Единственная знакомая вещь на чердаке и совершенно здесь неуместная – это плакат Президента Республики. Один из тех, что расклеивают на афишных тумбах по городу, чтобы граждане ни на секунду не забывали и, быть может, поклонялись этим портретам, как фрескам святых в церквях. Как всегда, Президент таращит глаза, будто хочет выдавить их из глазниц. Физиономию уродливым шрамом рассекает ухмылка от уха до уха.

Впрочем, Этьен понимает это не сразу, с Президентом что-то не так. Вместо привычной военной формы он облачен в белую тогу, на манер древних императоров. На голове – пышный венок из колючих ветвей и диковинных бледных цветов. Растения не столько венчают голову Президента, сколько вырастают из нее перекрученными плетьми. Длинные шипы кровоточат.

Президенту не нравятся стихи. Этьен кожей чувствует его неодобрение, видит осуждение во взгляде и ярость стиснутых кулаков, однако продолжает шептать:

– Жгучий хохот, как бой полковых барабанов, глушит беспокойные вздохи и придыханья, давит слезы и стоны. А звонок все звонит и снова звонит…

Только на чердаке не звучат ни хохот, ни бой барабанов, и не звонит звонок. Тишина нарушается лишь сиплым шепотом поэта. Откуда пришли эти слова и зачем? Этьен поводит плечами. Он не может отделаться от ощущения, что это не слова являются к нему, а он сам пробрался в их потаенное логово. Он чувствует себя как рыбак, свалившийся в огромный косяк рыбы. Он может руками хватать форелей и лососей, но не способен ничего сделать со своей добычей. А та тем временем уносит его в бездну.

Этьен пытается вспомнить, как он оказался на этом чердаке, но ничего не получается. Единственное воспоминание, которое колышется на задворках памяти, – даже не воспоминание вовсе, а смутный образ, едва уловимое ощущение: что-то теплое, доброе, нежное, мягкое, влажное и скользящее… Оно рядом, ближе, чем он может себе представить.

– Затаились. Задержали дыхание. Выше поют канаты и стропы. Выше и выше. В танце распущенных волос до сгустившейся крови, до замирания сердца.

– Тише, тише, тише… – звучит из темноты шелестящий голосок. Этьен сбивается и замолкает. Бикфордов шнур поэзии шипит и гаснет, словно кто-то на него помочился.

– Тише, тише, – продолжает шелестеть голосок. – Нас могут услышать.

Смутные тени движутся за границей круга света. Крадутся из темноты навстречу Этьену. Он напрягается, но не двигается с места. Тени подступают ближе.

– Кто здесь? – спрашивает Этьен.

Тени одна за другой выходят из темноты и становятся вокруг Этьена. Четверо. Он обводит их взглядом и кивает. Так или иначе, он ждал чего-то подобного. В конце концов, а кому еще жить на чердаке?

Это мыши или крысы – нельзя сказать точно, поскольку они больше и тех и других, каждая ростом с пятилетнего ребенка. Ростом потому, что стоят они на задних лапах, а это, насколько знает Этьен, мышам и крысам несвойственно.

У мышей вытянутые мохнатые мордочки с дрожащими розовыми носами. Отблески керосиновой лампы танцуют в черных глазах рыжим пламенем. Все они одеты в потертые шинели до пят, крест-накрест перехваченные ремнями, и островерхие каски. Точь-в-точь королевские пехотинцы времен войны. Ну разумеется… Этьен слышал рассказы о том, что в окопах крыс было видимо-невидимо, что солдаты даже варили из них похлебку. Не знал только, что крысы тоже воевали и им выдавали обмундирование.

– Вы кто? – спрашивает Этьен, пододвигаясь ближе к лампе.

Мыши переглядываются, а затем подходят ближе. Коготки на лапах скребут по дощатому полу, шуршат длинные хвосты.

– Мы – Цирк! – говорят они хором. В голосах слышится восторг от осознания этого факта.

– Цирк? – переспрашивает Этьен. – Какой еще цирк?

– Невероятный… – говорит одна.

– Летающий… – продолжает другая.

– Мышиный…

– Цирк! – заканчивает четвертая. А затем они дружно закрывают рты лапками и переглядываются. Прежде чем Этьен успевает спросить, что это значит, они шепчут, перебивая друг друга:

– Тише, тише, тише… Он может нас услышать!

– Кто? – спрашивает Этьен и косится на плакат Президента Республики. Венок на голове Президента так бурно разросся, что стал похож на огромный колючий куст, гораздо больше самой «клумбы». И когда это случилось? Выражение на лице у Президента очень сердитое.

– Он? – спрашивает Этьен, указывая на плакат.

Мыши быстро переглядываются.

– Он тоже…

– Пойдем с нами. – Одна из мышей протягивает Этьену лапу.

– Куда?

– В другое место, – отвечает мышь, указывая куда-то в темноту. – Наверх.

Этьен пожимает плечами. Почему бы и нет? Он не видит причин спорить. Одна из мышей (или все-таки крыс?) берет керосиновую лампу и поднимает над головой. Затем цепочкой они уходят в темноту чердака, мимо гнутых столбов-ребер. Крыша выгибается вверх и опадает, словно чердак сделал глубокий вдох. Колючая ветвь прорывает бумагу плаката и обвивается вокруг столба.

Они идут долго, хотя Этьен с трудом отслеживает ход времени. Никто не разговаривает – каждый раз, когда Этьен порывается что-то сказать, его хвостатый конвой на него шипит. Мыши не столько напуганы, сколько осторожничают, и Этьен не перестает гадать, кого же они опасаются. Тише, мыши: кот на крыше? Однако сама мысль о затаившемся на чердаке гигантском черном коте, а другой с такими мышами не справится, кажется ему нелепостью.

Их путешествие заканчивается внезапно. Они останавливаются, и Этьен налетает на одного из своих спутников, или конвоиров – он еще не решил, как к ним относиться. Когтистая лапка вцепляется ему в руку, не давая упасть.

– Тише, тише…

– Мы пришли? – спрашивает Этьен. – Куда?

Вместо ответа мышь поднимает лампу, и Этьен видит веревочную лестницу, свисающую из люка на потолке.

– Скорее, – торопит Этьена мышь, и хотя он и не видит причин куда-либо спешить, быстро карабкается вверх по ступеням. Как удивительно: раньше у него никогда не получалось взобраться по веревочной лестнице.

Лестница выводит его на крышу, что неудивительно. Удивительно то, что крыша эта заметно меньше чердака под ней. Ее можно обойти за десять шагов, а когда все мыши поднимаются наверх, там становится довольно тесно.

Небо вокруг цвета пролитых чернил, разукрашенное сияющими бисеринками звезд. Этьен оглядывается, но затем облегченно выдыхает, когда понимает, что там нет Луны. Это хорошо. Если бы он увидел желтый, белый, голубой или зеленоватый глаз своей мучительницы, то, скорее всего, прыгнул бы обратно в люк или, того хуже, с крыши.

Черепица под ногами похожа на окаменевшую чешую. Она черная, а когда Этьен переступает с ноги на ногу, то скрипит, как пружины матраса. Мыши умудряются ступать по ней совершенно бесшумно. Одна достает из кармана шинели самокрутку и прикуривает от лампы, которую подносит ей другая. Сигаретный дым пахнет приторно-сладким.

– Где мы? – спрашивает Этьен.

Он наконец обращает внимание на раскинувшийся вокруг город. Нагромождение изломанных домов, острые углы и косые тени… Одни здания раздуваются, готовые вот-вот лопнуть, другие съеживаются, будто из них выкачали весь воздух. Весь пейзаж словно отражение в цепочке кривых зеркал, каждое из которых ломает и комкает исходный образ. Но где-то или когда-то Этьен уже это видел.

– Где мы? – повторяет Этьен. Мыши смотрят на него удивленно.

– Здесь, – говорит одна.

– Наверху, – вторит ей другая.

– На крыше, – замечает третья.

Четвертая молчит и пыхтит самокруткой. Большего от них не добиться. Самокрутка идет по кругу, но, когда ее предлагают Этьену, он качает головой.

Ветер доносит громкий рокот, похожий одновременно и на рев прибоя, и на звуки, которые можно услышать в переполненном свинарнике. Этьен поворачивается на звук.

– А что там?

– Бальяско, – говорит мышь и трет лапками мордочку. – Номер с животными… Фи-и!

Последнее «фи-и!» мыши произносят хором.

– Номер с… Это тоже Цирк?

– Только другой, – кивает мышь, и солдатский шлем сползает ей на глаза. Она пытается его поправить, опасно раскачиваясь на краю крыши.

– Наш номер лучше! – заявляет другая мышь. – Риск и опасности!

– Головокружительные трюки!

– Чудеса отваги!

– Что еще за номер? – хмурится Этьен.

– Прыжок в небо! – говорят мыши. – Вверх и вниз!

– Прыжок… – И тут он видит самолет.

Это ярко-красный биплан с золотыми королевскими крестами на крыльях. Блестящий, как леденец. Мотор тарахтит, из выхлопных труб валят клубы черного дыма.

Самолет висит в воздухе и покачивается, будто пришвартованная лодка у причала. Так и есть – Этьен замечает швартовочный трос, одним концом привязанный к стойке шасси, другим – к водостоку на краю крыши.

Этьен хмурится. Что-то не так… Аэроплан не дирижабль. Он не способен зависнуть в воздухе. Но затем он говорит себе, что это Цирк, а в Цирке нет ничего невозможного.

– Летим? – спрашивает его мышь. – Ты же с нами?

Две другие мыши бегут по крылу самолета, спеша устроиться в тесной кабине; последняя чертыхается и никак не может совладать со съехавшим шлемом.

– С вами, – не задумываясь отвечает Этьен.

Он подходит к краю крыши и ступает на крыло самолета. Аэроплан накреняется, и Этьен замирает, широко расставив руки. Точно так же он стоял на раскачивающемся столе в кабаре «Лошадка». Как только Этьен об этом вспоминает, он понимает, почему и зачем он здесь. Губы его растягиваются в улыбке, и он уверенно шагает к кабине, не обращая внимания на разверзшуюся под ногами пропасть. Мыши помогают ему забраться внутрь и ободряюще хлопают по спине мягкими лапками, словно они тоже все поняли.

В кабине самолета так тесно, что Этьен не может пошевелиться. Мыши прижимаются к нему, их длинные усы щекочут ему шею. Странно, но мыши приятно пахнут: корицей, жасмином и чем-то еще. От этого сладковатого запаха внутри Этьена все сжимается, словно кто-то затянул там тугой узел. Он боится выдохнуть, чтобы его не упустить.

– Вперед и вверх! Вверх и вниз! – кричит кто-то из мышей, и самолет взмывает в звездное небо. Это и впрямь похоже на прыжок, биплан будто падает в клокочущую бездну неба. Звезды в панике разбегаются прочь. Чувство полета обрушивается на Этьена, и ему хочется смеяться от радости и восторга. Хохотать во все горло.

– А у тебя какой номер? – спрашивает ближайшая мышь, ее влажный нос касается щеки Этьена.

– Фокусы, – отвечает он. – Слова из шляпы. Жонглирование словами и прочие трюки.

– О! О! – Мыши понимающе кивают. Это до того забавно, что Этьен не выдерживает. Внутри него словно лопается воздушный шар, аппендикс, полный смешинок, и все они рвутся наружу. Этьен радостно смеется. Одна из мышей зажимает ему рот мягкой и теплой лапкой, но смех не удержать.

Смех все еще рвался наружу, как свободолюбивая птица из клетки. Этьен сглотнул, заставляя себя успокоиться. Какого черта? Он лежал в постели, голый, на скомканной, пахнущей мылом простыне. А мыши, чердаки, самолеты… Это был сон? Никогда прежде Этьен не видел снов столь ярких и насыщенных образами и деталями. Но, как и все сны, этот быстро таял, оставляя после себя странное и неуловимое чувство – что-то среднее между радостью и страхом. Этьен запоздало прыснул, хотя уже и не помнил, что именно его развеселило.

– Тише, тише, мой хороший. – Сесиль положила ему на губы ладошку. – Тише. Ты же всех соседей перепугаешь.

Этьен повернулся на голос и кончиком носа задел нос девушки. Она хихикнула и поцеловала его в губы. Вот тогда-то Этьен вспомнил, где же он находится: в квартире своего друга, в постели своего друга, с женщиной своего друга. С женщиной, с которой – Этьен почувствовал одновременно и восторг, и давящее чувство стыда – он расстался с девственностью.

Широко раскрытые глаза Сесиль блестели близко-близко, до сего дня так близко Этьен видел лишь глаза матери. Но, в отличие от тех случаев, когда мать склонялась поцеловать его перед сном, сейчас Этьену не хотелось отстраниться. Зрачки Сесиль были огромными, словно она закапала в глаза белладонну. И они светились такой искренней и чистой радостью, что у Этьена защемило сердце.

Кусочки мозаики, на которую он никогда прежде не обращал внимания, сложились вместе и засверкали, как бриллиант чистейшей воды. Она любит его, любит безумно и уже давно – с того самого дня, как Вильгельм Винкерс их познакомил. А что самое удивительное – столь же сильно он любит ее, быть может, с того же самого дня. Это потрясающее открытие обрушилось на него, как паровой молот, ломая прежнего Этьена Арти.

Оказывается, вовсе не поддержки друга он искал, когда, подавленный и разбитый, поднимался в эту квартиру. Вильгельм Винкерс бы ему не помог; он стал бы лечить его раны улыбками и алкоголем и в лучшем случае смог бы их только спрятать. А Сесиль… Она, как ангел, взяла его на руки и вознесла из бездны прямо на небеса – никто другой с этим бы не справился. То, что все это случилось с Этьеном в один день, казалось странным, но вполне закономерным событием.

– Ты смеялся во сне, – промурлыкала Сесиль. – Что тебе снилось?

Она прижалась к нему всем телом – горячим, мягким, мокрым от пота. Так крепко, словно хотела просочиться сквозь него. В комнате и в постели было нестерпимо жарко. Влажное покрывало облепило их тела, как погребальный саван.

– Приснилось? – Он обнял девушку за плечи, чтобы помочь ей в ее важном деле. – Я не помню… Самолет, какие-то мыши…

Сесиль чуть отстранилась.

– А разве не я? – шутливо спросила она и добавила уже серьезно: – Я не хочу с тобой расставаться. Даже во сне.

– Как долго я спал?

– Час? Полчаса? Я не следила за временем.

– Час?! Но ведь Вильгельм скоро… – Он дернулся, однако Сесиль не собиралась его отпускать. Да он и сам не хотел, чтобы она его отпускала.

– Тише, не волнуйся, у нас еще есть немного времени, – сказала девушка шепотом.

Повернув голову, Этьен оглядел скомканную одежду – свою и ее, вперемешку разбросанную по комнате. В первый раз они не смогли даже добраться до кровати, любили друг друга прямо на полу. Черный револьвер жирной запятой лежал поверх кружевных панталон, разодранных по шву.

А затем он увидел большую картину, стоящую на мольберте – последнюю, еще не законченную работу Вильгельма Винкерса. На картине в черных и серых тонах был изображен город с болезненно кривыми домами, узкая улица, по которой идет стадо огромных свиней, и где-то в отдалении, тонкими штрихами – раскинувшийся цирковой шатер. Картина ему не понравилась, она вызывала тревожное чувство, будто все это он уже где-то видел. Этьен отвернулся и опять задел носом Сесиль. Девушка хихикнула и, нагнувшись, лизнула его, как кошка.

– Я… Я вовсе не хотел засыпать, – краснея, сказал Этьен.

– Глупый ты мой, глупый. – Двумя руками Сесиль обняла его за шею, опуская голову к своей груди. – А чего же ты хотел?

– Я…

Ее запах, цветочный и пряный, жасмин и корица, просачивался в каждую пору его тела. Скоро она заполнит его собой без остатка. Он поцеловал светло-розовую ареолу. В ответ Сесиль обхватила его ногами, ерзая и щекотно прижимаясь низом живота к бедру. А потом им стало этого мало.