– За что?!

Флип отстраняется, прижимает руку к щеке. Кожа горит после внезапной и сильной пощечины. Звук удара еще звенит в ушах, и Флипу кажется, что он чувствует во рту привкус крови. Похоже, он прикусил щеку.

– За что?! – переспрашивает Клара.

Она вскакивает и останавливается в паре шагов. А ведь мгновение назад Флип видел ее глаза так близко, что различал свое отражение в зрачках; видел ее веснушки, почти незаметные на смуглой коже.

– За что?! – шипит Клара. – Ты еще спрашиваешь?!

Она стоит, обхватив руками острые плечи – то ли ей холодно, то ли она зажимается, то ли группируется, как перед прыжком. В глазах сверкают искры: может, это отражается свет фонаря, а может, внутри нее и в самом деле полыхает пламя – того и гляди вырвется наружу.

– Спрашиваю, – эхом отзывается Флип.

Клара встряхивает челкой, рыжие перья прячут левый глаз. Тогда она откидывает волосы рукой.

– За то, что распускаешь руки, – цедит она и, помедлив, добавляет: – И не только. За языком тоже надо следить.

Флип не понимает, о чем она говорит. Он смотрит на девушку и не может отвести глаз. Она дрожит, точь-в-точь как пламя свечи на ветру. И если ветер подует сильнее, она…

Ветер дует сильнее, но ничего не происходит. Девушка продолжает стоять, а где-то за спиной громко хлопают флаги и шуршит бумага. Флип не поворачивается. Тельняшка Клары задралась на боку, и Флип видит узенькую, в два пальца, полоску обнаженной кожи.

Заметив его взгляд, Клара одергивает одежду. Она злится и смущается и не скрывает ни того ни другого. Она вся нараспашку. В этот момент Флип любит ее до одури, хотя и сам удивляется своим чувствам. Они кажутся ему неправильными. Болезненно преувеличенными, что ли.

Он пытается вспомнить и вспоминает.

– Мы целовались.

– Мы. Не. Целовались, – говорит Клара, выделяя каждое слово.

– Я помню, – упрямится Флип. – Твои губы… Они на вкус как каштаны.

Щеки и уши Клары горят, и она первая отводит взгляд.

– Мы не целовались, – повторяет она, но уверенности в голосе меньше. – Ты неправильно понял.

– Неправильно?

Флип садится, опираясь на руки, и оглядывается по сторонам, пытаясь понять, где он находится, как здесь очутился и что происходит. Ответить он может только на первый вопрос: он сидит на булыжной мостовой, рядом возвышается тяжелый фонарь на чугунном столбе – похожий на огромный одуванчик из стекла и металла. Фонарь шипит, из-под колпака сыплются искры – рукотворный цветок разбрасывает семена.

Чуть поодаль стоит афишная тумба. Флип смотрит на облепившие ее плакаты. На одной из афиш ему удается разглядеть слово «Порядок», аккурат над верхней половиной лица Президента Республики. Нижняя часть плаката оторвана, но оно и к лучшему – не видно знаменитой жабьей ухмылки. На соседнем плакате (он сохранился на три четверти) изображена полуразрушенная горная деревушка: горящие дома, черный дым поднимается клубами… Видны трупы, сваленные кучей перед выгребной ямой. Надпись на плакате: «Проведите незабываемый отдых в горах!». Третья афиша блестит свежей краской. На черном фоне изображен полосатый красно-белый цирковой шатер и надпись жирными буквами: «СКОРО! НЕВЕРОЯТНОЕ…» – остальное оторвано. Стылый ветер кружит вокруг афишной тумбы комки бумаги.

Все это – мостовая, фонарь, афишная тумба – разместилось на крошечной улочке. Вокруг теснятся дома странной изломанной архитектуры. Четкие тени и острые углы, крутой наклон и черные окна. Как на фотографии, снятой в неправильном ракурсе. Где находится эта улица, что это за город – Флип не знает. Ему страшно и одиноко, словно он ребенок, потерявшийся в зимнем лесу. И он смотрит на единственное, на что имеет смысл здесь смотреть. На Клару.

– Вот видишь, – слышится скрипучий голосок. – Говорил я тебе: не надо его брать. Мучайся теперь и не говори потом, что я не предупреждал!

– Заткнись, а? – отвечает Клара и поворачивается к Флипу. – Ты как? Очнулся?

– Мы целовались, – в третий раз говорит Флип, поскольку считает, что ничего больше в этом мире не имеет значения. И он обязан донести важность этого события до девушки.

Клара зарывается пятерней себе в волосы и дергает.

– Нет, – говорит она. – Просто… Просто я должна была привести тебя в чувство. Ты спал или был без сознания – не знаю. Пришлось пойти на крайние меры. Если бы ты еще не… Впрочем, забудь.

– Привести в чувство? Поцелуем?

– Верное средство, что поделаешь, если ничто другое не помогает. Слышал про Спящую Красавицу?

– Это сказка, – хмурится Флип. – Про терновый куст. Спящая Красавица укололась о шип и уснула, а Ведьма сделала так, что вокруг нее разросся терновник. А сама прикинулась Принцессой и пошла к Принцу. Но он ее вывел на чистую воду, когда увидел отражение в зеркале. Потом он спас Красавицу из терновника и разбудил ее поцелуем…

– Вот ты и есть Спящая Красавица. Я спасла тебя от терновника, а потом разбудила по правилам. Разбудила! Продолжать было не обязательно.

– От терновника?

Флип вспоминает грузное тело, оплетенное толстыми лианами, лужу крови на полу и цветы с мясистыми лепестками. Вспоминает шаги, звучащие как удары молота по деревянной колоде, и хищную ухмылку Президента Республики… И девушку, тянущуюся к нему из картины. Вспоминает ее красивые тонкие пальцы, тонкий шрам на безымянном.

– Я люблю тебя, – говорит Флип, глядя ей в глаза.

– Ох… – Клара переступает с ноги на ногу.

– А ты?

– Что я?

– Ты любишь меня?

– Черт… Да! Наверное. Нет? Да? Не знаю. Не сейчас… Всегда.

– Ой, ну хватит уже! – скулит скрипучий голосок. – Сколько можно? У меня от его тупости живот крутит. Сил нет это слушать.

– У тебя нет живота, – замечает Клара.

– И что с того? Меня все равно тошнит от ваших соплей и банальностей.

Флип озирается, не понимая, откуда доносится гадкий голосок. На улице, кроме него и Клары, никого нет. Никто не прячется за пустыми черными окнами и не подглядывает из-за афишной тумбы. Ни одного случайного прохожего, и даже тень не мелькнет в темном переулке. Город пуст – здесь нет птиц, не слышен лай собак или далекий перезвон трамвая. Он как раздувшийся воздушный шар: существует только внешняя оболочка, а внутри – ничего.

Флип вдруг понимает, что на самом деле это декорации. Дома легко можно заменить холщовыми полотнищами с грубо намалеванными картинками или даже простыми табличками с надписями. Но декорации для чего? Что за представление здесь разыгрывается и какая роль в нем отведена ему?

Следующая мысль приходит с некоторым запозданием: раз есть декорации, есть актеры, то должны быть и зрители. Мурашки пробегают по спине, когда Флип понимает, что за ним наблюдают. Непонятно кто, непонятно как, но Флип кожей чувствует нацеленный на него взгляд. Взгляд откуда-то извне, снаружи.

– И долго мы еще будем здесь торчать? – снова раздается скрипучий голосок.

Флип присматривается к девушке и наконец замечает, кто же это ворчит. Игрушка! Черная плюшевая собака, заткнутая у Клары за пояс. Голова щенка запрокинута набок, из распоротого шва торчит грязная вата, глаза-пуговицы болтаются на нитках. Странно, игрушки ведь не должны разговаривать? Но куда больше Флип удивляется тому факту, что он не удивлен. И еще – как Клара терпит этого мелкого брюзгу?

– Уже идем, – говорит девушка. – Ты готов?

Скомканная газета, гонимая ветром, ударяет его по макушке и уносится дальше, вверх по улице. Готов ли он? Флип проверяет руки, ноги – все на месте и работает как надо. Разве что сердце колотится чаще, но в присутствии Клары не может быть иначе.

– Я не понимаю, – не сдается он. – Я знаю, что ты меня любишь, но…

– Опять понеслась! – стонет плюшевый песик.

Клара глубоко вдыхает.

– Ладно, давай расставим все точки. Да, я тебя люблю. Я не могу тебя не любить. Так здесь все устроено, здесь нет полутонов. Но я не могу себе этого позволить.

– Почему? – удивляется Флип, думая о том, что значит это самое «здесь».

– Потому что ты – это ловушка. Чтобы мне было что терять. Чтобы у меня был выбор.

Она улыбается, но без смеха в глазах и устало.

– Выбор? Между мной и… чем?

– Не знаю, – вздыхает Клара. – Пока его нет. Но то, что его нет сейчас, не значит, что его нет вообще.

– Но тогда…

– Пойдем, – говорит Клара и, развернувшись, шагает вверх по улице.

Флип смотрит ей вслед, любуясь легкой походкой. Она идет быстро, почти вприпрыжку и почти не касаясь земли. Из-за искаженной перспективы кажется, что дома склоняются к ней, чтобы разглядеть ее получше. Пустые глазницы окон, перекошенные пасти дверных проемов… Но нет, они не собираются нападать, они же не хищные звери. Они просто любуются, и Флип тоже любуется вместе с остальным городом. Желтый свет фонарей маслянистыми пятнами стелется у нее под ногами.

– Ну, что ты застрял? – Клара нетерпеливо оборачивается.

Флип вскакивает и бежит за девушкой, пока она не скрылась за поворотом. Ему кажется, что он звенит, как хрустальный бокал, по которому щелкнули ногтем. И если он потеряет ее, хоть на мгновение упустит из вида, то разобьется вдребезги.

Улицы города петляют и вьются. Дома хоть и разные – готические особняки с горгульями, неоклассические с колоннами и резными портиками, кирпичные бараки, – но похожи как близнецы. Флип с трудом отличает один от другого. Вскоре он окончательно теряет чувство направления. И он прибавляет шагу, чтобы не дай бог не отстать от Клары. Если он потеряет ее, то уже никогда не сможет найти. Ему кажется, что это самое страшное, что может с ним случиться.

Всю дорогу Клара молчит, не оборачивается, словно ей совсем не интересно, идет ли он следом, и будто не замечает, как он пожирает ее глазами. Флип же не решается заговорить первым. У него много вопросов, слишком много. Что это за место? Куда они идут и зачем? И если она в самом деле его любит, как сделать так, чтобы она поцеловала его еще один раз? Флип не знает, с какого начать. И вместо того чтобы спросить, он воображает нить – невидимую нить, которая крепко-накрепко связала его с этой девушкой. Эта нить натянута как струна; она как оголенный провод, который сыплет искрами; по ней бежит электрический ток в обе стороны, заставляя то его, то ее вздрагивать всем телом… Это льстит Флипу и нравится, и в то же время это его пугает. Клара сказала, что он для нее ловушка, но что, если и она ловушка для него? И он запутался в ней, как муха в паутине.

– Стой! – Клара поднимает руку.

– Что… – начинает Флип, но девушка прижимает палец к губам и выразительно закатывает глаза.

– Тс-с!

Флип предпочел бы, чтобы ему заткнули рот другим способом, но выбирать не приходится. И вместо этого он прикусывает губы. Ловушка, так и есть. Прекрасная ловушка щурится из-за паутины рыжих прядей. Надо быть осторожным, держать себя в руках и не дергаться, иначе он запутается слишком сильно.

Они стоят на перекрестке трех улиц. Шесть домов, точно шесть наточенных ножей, вонзаются в него острыми углами. Такими острыми, что о них можно порезаться. Улицы разбегаются от центра перекрестка, точно лучи огромной морской звезды. По одной из них они пришли, остальные ничем не отличаются. На взгляд Флипа, нет никакой разницы, куда идти, но Клара так не думает.

Она приподнимается на цыпочках и втягивает носом воздух. Ее лицо становится резче, четче проступают скулы, кончик вздернутого носа слегка дрожит – она похожа на лисичку, учуявшую добычу. Флип невольно следует ее примеру и тоже принюхивается.

Ветер пахнет горелой электропроводкой и вареным мясом. Запах слабый, и Флипу никак не удается определить, откуда он слышится.

– Чуешь что-нибудь? – спрашивает Клара, но прежде чем Флип успевает ответить, звучит брюзгливый голосок:

– Представь себе, что у твоей собаки нет носа. Вот незадача-то?

– Кажется… – Клара поводит головой в одну, в другую сторону, а затем поднимает руку. – Нам туда!

Флип смотрит на пустынную улицу, изгибающуюся в дюжине шагов от перекрестка. Что скрывается за поворотом – не разглядеть.

– Ты уверена, что нам стоит…

– Да. Там что-то происходит. А тут не происходит ничего.

– А может, так и надо? – спрашивает Флип. – Зачем искать неприятности на свою голову?

Клара отвечает ему презрительным взглядом, и Флип готов сгореть со стыда за то, что так ее разочаровал. Девушка идет по выбранной улице, а он спешит следом.

Пара шагов – и граница пройдена. Чувство такое, будто он, безоружный, входит в клетку с голодными львами. Колени дрожат, и потеют ладони. Но как бы ему ни было страшно, за/вместе/ради этой девушки он готов спуститься в самое пекло ада.

Поворот, другой, третий… Они должны бы выйти обратно к перекрестку, но вместо этого Флип и Клара оказываются на площади. Небольшой, но по меркам этого города – огромной. И эта площадь забита свиньями.

Площадь кипит. Зверей так много, что они едва могут пошевелиться. Тем не менее они не стоят на месте – топчутся, лезут друг на друга, дерутся, грызутся и совокупляются. И это происходит в полной тишине – никто не сопит, не рычит, не ревет и не хрюкает. Лишь изредка раздаются влажные шлепки, словно кто-то пинает резиновую грелку.

Это не просто свиньи: гигантские боровы, каждый высотой с корову, а то и с доброго вола. Приплюснутые морды выглядят так, будто форму им придавали при помощи кувалды. Огромные туши раздулись настолько, что того и гляди лопнут. Влажные рыла, торчащие желтые клыки… И все они слепы. Там, где у нормальных свиней должны быть глаза, у этих лишь дряблые складки кожи.

Пока свиньи их не замечают, но Флип понимает, что продлится это недолго: кроме глаз есть и другие органы чувств. Что мешает какой-нибудь твари услышать стук его сердца или почуять запах его страха? И что делать, если свиньи решат напасть? От них не убежишь, не спрячешься. А справиться даже с одной из этих тварей Флип не в состоянии.

– Ой, мамочки… – пищит плюшевая собака. – Они нас сожрут… Куда ты завела меня, мерзкая девчонка?! Ох, бедный я, несчастный…

Клара хватает Флипа за запястье, и он прижимает ее ладонь своей – сложно понять, кто кого поддерживает на самом деле. Девушка дрожит, она напугана не меньше Флипа, хотя по лицу и не скажешь. Она старается держаться и даже заставляет себя усмехнуться, но выглядит это неубедительно. Сейчас она такая слабая, такая беззащитная, что у Флипа сжимается сердце. И он шагает вперед, в безрассудном рыцарском порыве заслоняя собой Клару. Одна из свиней, совсем рядом, задирает голову и громко ревет. Морда ее вымазана красным.

– Хей-хо! – слышится громкий визгливый голос. – Я погляжу, у нас намечается пополнение?

Флип поворачивается на звук. В центре площади на массивном постаменте возвышается статуя борова из потемневшей бронзы. На статуе, точно на скакуне, сидит невероятно высокий и очень тощий человек с кожей неприятного серого оттенка. Словно это оживший труп, только-только выбравшийся из могилы. Он совсем не одет и абсолютно лыс – на его вытянутом лице нет даже бровей. Отчетливо видны торчащие ребра и впалый живот. Роста в нем столько, что с лихвой хватило бы и на троих, будто, перед тем как выпустить в мир, его растянули на дыбе. Серый великан размахивает чем-то похожим на обглоданную человеческую руку.

Свиньи одна за другой начинают поворачиваться в их сторону. Мокрые рыла дрожат, с шумом втягивая воздух. У некоторых вокруг пасти лохматятся белые хлопья – словно кто-то намылил им морды пеной для бритья. И кому только в голову пришла идея брить свиней?

– Кто ты такой? – кричит Клара.

– А кто ты такая, чтобы я тебе отвечал? – визжит в ответ серый человек. Он швыряет недоеденную руку в гущу свиного стада, и там, где она падает, начинается драка. Свиньи не столько пытаются дотянуться до подачки, сколько набрасываются друг на друга, рвут плоть острыми клыками.

– Я Клара! – Девушка вскидывает голову.

– О! – говорит серый человек. Он явно впечатлен и, не сдержавшись, облизывается. – Звезда Представления!

«Какого еще Представления?» – хочет спросить Флип, но не находит в себе сил открыть рот. Свиньи, толкаясь, подступают ближе и ближе. Серый человек тем временем раскланивается, прижимая руки к сердцу.

– Польщен вашим вниманием, мадам, – говорит он. В том, как он глядит на Клару, есть что-то грязное. – Я так рад, что вы навестили меня перед выступлением. Мое имя Бальяско, номер с животными.

Он снова раскланивается. Флипа бросает в дрожь от одного только звучания имени Бальяско, хотя он не может вспомнить, где и когда его слышал. Серый человек взмахивает рукой, и одна из свиней шагает к ним ближе. Пенистый сгусток слюны со смачным шлепком падает на мостовую.

Звук срабатывает, как выстрел стартового пистолета. В тот же момент взрывается несметное количество хлопушек, и их осыпает конфетти и серпантином. Флип смотрит на кусочки бумаги, прилипшие к рукаву пиджака, и с удивлением обнаруживает, что все они нарезаны из плакатов Президента Республики. Клара дергает его за руку.

– Бежим!

– «Бежим!» – сказала девочка и побежала из пещеры. – Петра Синдер перевернула страницу дешевой книжки со сказками. – Взревел тогда великан Бальяско и замахал руками. «Все равно вам от меня не убежать!» – закричал он и пустился в погоню… А что было дальше, ты узнаешь завтра.

– Ну, мам! – Из-под одеяла выглянула чумазая и бледная мордашка младшей дочери. – Дочитай!

– Прости, милая, – вздохнула Петра, откладывая книгу. – Я бы и рада, но мне пора на работу.

– На работу? – Селестина насупилась. – Ты же совсем недавно пришла!

Петра подоткнула ей одеяло и погладила дочь по щеке.

– Да, милая, но теперь мне нужно на другую работу.

– Вы постоянно работаете, – надулась Селестина. – Ты на работе, папа на работе, Мари на работе, Агнешка на работе…

– Что поделаешь, милая, – вздохнула Петра. – Такова жизнь.

На самом деле собиралась она вовсе не на работу. Но сказать дочери, куда она идет, Петра не могла. Иначе Селестина начнет задавать вопросы, ответы на которые Петра знала, но произносить их вслух боялась. Только не дочери, только не сейчас, когда все еще может измениться к лучшему. Ведь может же?

Петра Синдер собиралась на поиски мужа. Нужно было обойти все больницы, морги и жандармские участки. Проверить на свалке, куда, бывает, привозят выловленные из реки трупы, и на кладбище для бездомных. Есть еще дюжина подобных мест, в которых ей появляться не стоит. Но пока она не нашла Франтишека, она будет продолжать искать.

– Мам, – сказала Селестина. – А зачем великан Бальяско превращал людей в свиней?

– Чтобы их есть, наверное, – пожала плечами Петра, натягивая старенькое пальто. – Он же злой великан.

– Но он же людоед! Он же ест людей, а вовсе не свиней!

– Ну, не знаю, – вздохнула Петра. Она проверила кухонный нож в кармане. Не на простую прогулку идет. – Действительно глупо. Зачем превращать людей в свиней, когда они отлично справляются с этим сами?

– Что?

– Забудь. Просто это очень глупый великан. А теперь – спи. Доктор сказал, тебе надо много спать, иначе ты не поправишься. Когда вернется Мари или Агнешка, скажи им, чтобы приготовили ужин. Я буду поздно.

Она открыла дверь, и в комнату ворвался уличный ветер, воняющий прогорклым жиром и горелой резиной. Во дворе мальчишки варили мыло из отбросов со скотобойни. Ссутулившись и сжимая рукоять ножа в кармане, Петра Синдер шагнула за порог. Но прежде чем она успела закрыть за собой дверь, дочь снова ее окликнула:

– Мам, – Селестина приподнялась на локтях, – а папа скоро придет?

– Скоро, милая, скоро.