– Все-таки я думаю, это это был кто-то из наших, – сказал Хавьер.

Уже второй час он сидел перед приемником и крутил ручку настройки, пытаясь выловить в море радиоволн свою странную и диковинную рыбину – радио «Кукабарра». Безуспешно. В сети попадалось что угодно: правительственные новости, пошлые песенки, радиопостановка (жалкое подражание «Приключениям Клары»), но только не то, что он искал, – единственное свободное радио в этой стране.

– Из наших? – переспросил Флип.

Он лежал на кровати, уставившись на узоры на потолке. За последнюю неделю в правом углу комнаты выросло огромное желтое пятно, напоминавшее оскалившуюся собачью морду. Не иначе как на крыше появилась еще одна дыра. И Флипу совсем не нравилось, как эта псина на него таращится. Было в ее взгляде что-то злобное, впрочем, Флип с детства недолюбливал собак.

Голова все еще гудела после попойки, а звуки, доносившиеся из старого динамика, не способствовали улучшению самочувствия. Но разве Хавьера остановишь? Если уж он что-то вбил себе в голову, то будет идти до конца. Оставалось только терпеть. Хотелось курить, хотя бы для того, чтобы избавиться от мерзкого привкуса во рту, но сигареты кончились. Последнюю – окурок, найденный в пепельнице, – он докурил больше часа назад.

– Точно из наших, – кивнул Хавьер. – «Луна привычно зазывает висельников» – не забыл?

– Не забыл. Но мы уже выяснили, что Этьен ни при чем.

– Этьен! – фыркнул Хавьер. – Я и не рассчитывал на этого сопливого декадента. Думаешь, мать позволила бы ему заниматься такими делами? Заперла бы в комнате и на неделю лишила молока с печеньем.

Флип не ответил.

– Это был кто-то другой, – продолжил Хавьер. – Но точно из наших. Вся эта чушь про Луну не просто так. Это весточка, так сказать, опознавательный знак.

– А может, совпадение?

– Сам-то ты в это веришь? Нет, друг, таких совпадений не бывает. Но кто? Он должен был слышать эти стихи, значит, был на той встрече. Винкерс? Бальбоа?

– Там была еще Ивонн. И эта… Новая девица Вильгельма, забыл, как зовут.

– Я и не запоминал. Запоминать всех его баб – тут никакой памяти не хватит. Он же меняет их как перчатки.

– Ну, – протянул Флип. – На эту он, похоже, серьезно запал. Может, влюбился, может, остепенился… О! Вспомнил: Сесиль!

– Тьфу! Да плевать я хотел на баб – тех, этих и вместе взятых! – взорвался Хавьер, он терпеть не мог все эти сопли. – Мы же о деле говорим!

– Не кричи… – поморщился Флип.

– Ладно, – смягчился Хавьер, жалея приятеля. – Так кто же все-таки? Винкерс или Бальбоа? Один – глуп и туп, второй – калякает картинки в правительственной газетенке. Кто из них прикидывается?

– Я бы не стал сбрасывать со счетов Ивонн. Да и про подругу Винкерса мы ничего не знаем…

Хавьер уставился на него своими болезненно-красными глазами и вдруг заржал как конь.

– Ивонн? Эту шлюшку? Не смеши меня. Ивонн – продажная буржуазная сучка. Она и свободное радио – вещи несовместимые. Да и мозгов ей для этого не хватит.

– Хм… – Флип потер переносицу. Головная боль хоть и отступила, но то и дело продолжала о себе напоминать. – Мне она всегда казалась умной женщиной. Многого она, конечно, не понимает – но это, скорее, недостаток широты взглядов, а вовсе не ума. Скажем так: она немного консервативна.

– Немного! – фыркнул Хавьер.

Схватив со стола пустую сигаретную пачку, он скомкал ее и швырнул в угол.

– В других вещах, назовем их жизненными, она будет поумнее нас всех, вместе взятых. В отличие от нас, она не витает где-то там, – Флип помахал над головой рукой и тут же пожалел об этом, – а твердо стоит на ногах.

– Это потому, что она приспособленка. Жалкая мещанская приспособленка.

– Не понимаю я тогда, какого черта ты с ней встречаешься, если ты ее настолько терпеть не можешь?

– Я с ней сплю, – просто ответил Хавьер. – И это того стоит. Но поверь: я у нее не единственный. Она спит и с другими, богатенькими.

– А какого черта она тогда встречается с тобой? Чтобы разумная женщина стала терпеть твои выходки, нужна веская причина.

У Хавьера был наготове ответ и на этот вопрос.

– Я же говорю: приспособленка. Она нутром чует, откуда дует ветер. Друг мой, мы с тобой обречены войти в историю. Придет срок, и твои стихи будет знать каждый школьник, о нас будут сочинять романы и писать в учебниках. Когда-нибудь эти бумажки будут стоить миллионы!

Он небрежно смахнул со стола пачку исписанных листовок: наброски стихотворений, образы и идеи, – выказав этим все свое презрение к этим самым «миллионам».

– Ивонн это понимает и хочет уцепиться за хвост. Кто бы помнил о Фанни Баланже, если бы она не спала с Андаром?

Флип нахмурился.

– Тебе не кажется, что для глупой приспособленки это чересчур сложная и надуманная мотивация? И раз уж ты сам об этом заговорил, кем бы был Андар без Фанни Баланже? Это она его нашла и выпестовала. До самой смерти он жил и издавался за ее счет. А когда его зарезали, именно Фанни собрала и сохранила все его записи и наброски. Да и лучшие его строчки посвящены именно ей. Помнишь: а если нет тебя со мной, мне снится, что я сплю, и что мне это снится…[14]

– Да иди ты к черту! – выругался Хавьер. – Опять мы о бабах! Ты о чем-нибудь другом вообще можешь думать? Еще бы свою фею соли сюда приплел! Когда в стране творится такое, не время для муз.

– Ах да, фея соли, – протянул Флип и задумался. – Слушай… Ты хорошо помнишь вчерашний вечер? Вернее, сегодняшнее утро? Когда мы возвращались?

– Ну так, – ухмыльнулся Хавьер. – Обрывочно.

– Мне кажется или что-то там случилось? Что-то связанное с этой девушкой.

Губы Хавьера растянулись. Он стал похож на кота, приметившего особо жирного и ленивого воробья. Выдерживая паузу, он потянулся так, что хрустнули кости. Флипу и без того было нехорошо, а при виде ухмылки приятеля по спине пробежал холодок. Значит, точно что-то случилось: Хавьер не стал бы скалиться на пустом месте.

– А! Это я помню. Во всех подробностях. Мы, значит, ввалились в ее номер, а она там голышом расхаживает. Уставилась на меня и завопила, как фуксия.

– Завопила? – переспросил Флип осипшим голосом.

– Ага, – кивнул Хавьер. – Пошел, говорит, вон отсюда. А у самой глазищи так и сверкают… Люблю, когда девицы злятся.

– А я?

– Что ты? Ты давай распинаться: простите там, извините, – а сам глаза вытаращил, будто никогда голых девиц не видел. Хотя чего было таращиться? Она ж в покрывашку завернулась, как мумия. Стеснительная, мол, я. Ну-ну, знаем мы таких стеснительных.

– О нет! – Пока Хавьер рассказывал, память услужливо подбрасывала картинки: рыжая девушка, завернувшаяся в тонкое одеяло. Во взгляде – недоумение, смущение и закипающая ярость… Длинные, чертовски красивые пальцы и почему-то переплетенные лианы с уродливыми цветами. Они-то откуда взялись?

Хавьер махнул рукой.

– Да ладно тебе. Ну, глазел ты на нее, что такого? Девицам нравится, когда их разглядывают. Каждой кошке хочется хотеться.

– Ты совсем дурак? Это же родственница хозяйки! Если она расскажет об этом, меня мигом вышвырнут из отеля, даже вещи собрать не успею.

– Ты и утром так говорил. Не дрейфь, не расскажет она ничего. Хотела бы – уже рассказала бы, а мы, как видишь, еще здесь.

Флип сел на кровати. Голова закружилась, а вместе с ней и вся комната. Ухмыляющаяся рожа Хавьера проплыла под потолком, но, к счастью, все быстро вернулось на свои места.

– Мы должны перед ней извиниться, – сказал Флип тоном, не допускающим возражений.

– Извиниться? – Хавьер поморщился. – Это еще за что?

– За то, что вломились к ней без спроса, – начал перечислять Флип, загибая пальцы. – За то, что вели себя точно парочка нажравшихся брешистов на канкане. За то, что таращились на нее…

– Вообще-то, если уж начистоту, то ничегошеньки мы не видели. Из-за этого долбаного одеяла. Так что не считается.

– Считается.

Хавьер только хмыкнул.

– Кому как. Тебе надо – ты извиняйся, а меня не приплетай. Хочется произвести впечатление – твои трудности. У меня же других забот хватает. Мы живем не в то время, чтобы размениваться на баб.

Он повернул ручку настройки приемника и поймал окончание тягучей оперной арии. Послушал пару секунд и принялся крутить дальше в поисках неуловимой радиостанции.

– Мы должны извиниться, – упрямо повторил Флип.

– Иди и извиняйся, я тебя не держу. Только не надо на мозги капать.

Однако Флип так и остался сидеть на краю кровати, уставившись на загаженный пол. Продолжалось это минут десять, и Хавьер в конце концов не выдержал. Он вскочил из-за стола, опрокинув приемник, и заметался по комнате, размахивая руками. Лицо его раскраснелось, будто кто-то вылил ему на голову ведро томатного сока.

– Слушай, это ты влюбился. Я-то здесь при чем?!

– Я не влюбился. Меня не прельщает перспектива ночевать под мостом.

– Ой, да ври себе сколько угодно, сути это не меняет.

– Я не влюбился, – с нажимом повторил Флип. – Я видел ее полтора раза в жизни и даже не знаю, как ее зовут. Я не влюбляюсь с первого взгляда в кого попало.

– Поздравляю, все когда-нибудь случается в первый раз. Ну, чем тебе помочь, дурья башка, чтобы ты успокоился и перестал меня дергать? Не знаю – посвяти ей стихотворение, то самое, про фею соли. Поэт ты или кто?

Флип наградил его уничижающим взглядом. Хавьер задумался.

– Впрочем, тут надо быть осторожным… Твои стихи на любителя. Если она такая же набитая дура, как Ивонн, может и не понять. Лучше попробуй по старинке: вот цветы, вот вино, пригласи ее на ужин в ресторан. Если совсем нет денег, можно перекинуться парой слов с Бальбоа, он найдет вам столик в «Лошадке»…

– Да прекрати же ты! Не собираюсь я к ней подкатывать! Я просто хочу извиниться.

– Так в чем проблема? Что может быть проще?

Флип взлохматил волосы. Ну да, конечно – что может быть проще? И тем не менее задача казалась неподъемной, как слон. Он нутром чуял, что формальными извинениями здесь не отделаешься. И уж тем более не помогут ни цветы, ни стихи… Неужели Хавьер прав?

Флип прислушался к своим ощущениям. Ему случалось пару раз всерьез влюбляться. Первый раз – в медицинскую сестру, когда он умирал в больнице от воспаления легких, а та сидела с ним ночами и держала за руку. С ней у него ничего не вышло. Когда Флип пошел на поправку, сестра тут же переключилась на другого умирающего. Потом он два года жил со смешливой телефонисткой по имени Анжели; она ушла от него к мяснику и уже успела обзавестись парой румяных детишек. А Флипа до сих пор передергивало, когда он вспоминал, что его променяли на кусок колбасы. Были и несерьезные увлечения, начиная от девчушки, с которой он в пять лет целовался под омелой, и заканчивая мимолетными встречами с певичками и танцовщицами из дешевых кабаре. В общем, он помнил, как это – быть влюбленным. Ничего похожего.

Он вспомнил лицо девушки за обеденным столом, и сердце не забилось чаще, дыхание оставалось ровным, и в груди ничего не защемило. Девица как девица. Красавицей, в которую можно влюбиться с первого взгляда, никак не назовешь – слишком острые и резкие черты лица, катлинские скулы, вздернутый нос, тощая как щепка… Да еще и рыжая, а к рыжим Флип относился с опаской. Если внутри столько пламени, что оно прорывается наружу, добра от этого не жди. Впрочем, у нее были красивые пальцы – странное достоинство, но тем не менее. Флип вспомнил, как за ужином Клара крутила нож, вычерчивая лабиринты на соляной горке. Вспомнил шрам на безымянном, похожий на ехидную улыбку. Задравшийся рукав тельняшки, когда Клара…

Флип замер, чувствуя, как в груди шевельнулось неприятное чувство, похожее на беспричинный приступ паники. Клара? Откуда появилось это имя? Он же не знает, как ее зовут, их друг другу не представили. Слышал краем уха, а потом забыл? Но откуда взялась тельняшка? В первый раз, когда он видел девушку, та была в дурацком монастырском платье, второй… Второй он помнил плохо, но там тоже обошлось без тельняшек. Тем не менее перед глазами возник пугающе яркий образ этой девушки, Клары, в тельняшке и тянущей к нему руку из… из…

– Чего ты там лыбишься? – прервал его мысли голос Хавьера.

– Что?.. Говоришь, Бальбоа может организовать столик в «Лошадке»?

Хавьер заржал так, что сверху посыпалась штукатурка, бесповоротно изменив карту потолка. Флип был готов его убить, но ограничился уничижающим взглядом. Пусть думает что хочет – его право. Объяснять, как обстоят дела на самом деле, у Флипа не было ни сил, ни слов, ни желания.

Так или иначе, но кое в чем Хавьер прав – что-то действительно притягивало его к этой девушке. Не влюбленность, а нечто совершенно иное. Чувство, которое сложно выразить словами. Словно она знала ответ на загадку, которая не давала ему покоя долгие годы. Так долго, что он забыл, что эта загадка существует. И тут появляется эта девушка и не просто знает ответ – она сама и есть этот ответ. Неужели ее в самом деле зовут Клара?

– Я с ним поговорю, – сказал Хавьер.

– С кем? – отозвался Флип, тщетно пытаясь поймать ускользающие мысли и образы: Клара, тельняшка, красивые пальцы и цветы… Опять цветы. Жуткие, уродливые, с мясистыми лепестками.

– С Раймоном, чтоб его, Бальбоа! Чтобы он устроил вам столик – с игристым там, угощением. Мне он не откажет. Тебе остается только ее пригласить. И не благодари.

– Да, хорошо.

Флип глядел в потолок – трещины и подтеки сливались в распластанную человеческую фигуру. Еще один ускользающий образ в череде многих. Это было похоже на стихотворение – на то, в каком виде оно существует до того, как облачится в слова, пряча за ними истинную суть. Именно ту суть, которую искал Этьен Арти, проворачивая трюк со словами из шляпы. Слова есть отражение чего-то, что существует над ними – мостик над бездной хаоса, ведущий… Куда?

Флип торопливо достал из кармана бумажки, которые собрал с пола в «Лошадке». Мятые, скомканные и жалкие. Но слова от этого не переставали быть словами. И форма, скрытая за ними, оставалась неизменной – он просто открывал ее с другой стороны:

Собака зазывает зарю востока. Отель «Луна». Привычно – книга висельников. Орех Клара…

Клара?! Отель «Луна»?!

– Проклятье! Когда ты влюбляешься, то становишься похож на идиота. Отвернись к стенке.

Приемник зашуршал – громко и нервно. Словно кто-то скреб когтями с внутренней стороны динамика. Ни с того ни с сего, на пустой волне. А затем шипение отхлынуло, точно прибой от береговых скал, и зазвучал ехидный голос:

– …кто нас слышит! Мы приветствуем вас на волнах радио «Кукабарра» – единственной свободной радиостанции в этой стране!

Хавьер тут же обернулся, мигом забыв обо всем.

– Нашел! – торжествующе прошептал он. Флип хотел что-то сказать, но Хавьер показал ему сжатый кулак.

– Сегодня мы решили порадовать вас небольшой радиопостановкой, – продолжил голос из динамика, – и надеемся, она придется вам по вкусу…

– Что за хрень? – поморщился Хавьер. – Эй! А как же новости? О Президенте? О пропавших людях и прочем гадстве, которое творится в стране?

Он обращался напрямую к радиоприемнику, будто тот мог его услышать. Флип пожал плечами, заинтригованный не меньше приятеля. Постановка? Какая еще постановка?

В ответ на вопрос из динамика раздались переливы терменвокса – начало заставки «Приключений Клары».