Длинная черная машина ползла по запруженной автомобилями улице. Из-за перебоев с электричеством встали трамваи, перегородив проспект, и на улице Героев, которая вела к Дворцу Национального Совета, образовалась жуткая пробка. Машины стояли впритирку, ревели моторами и гудели клаксонами. Некоторым водителям этого было мало, и они, высунувшись из окон, орали друг на друга так громко, как только могли. Шум, гвалт – как на базаре.

Черная машина не гудела, мотор ее работал неслышно, а чтобы из нее высунулся водитель и присоединился к общей склоке, такое и представить было невозможно. Среди разномастных автомобилей черная машина выглядела как акула в стае мелких рыбешек. И отношение к ней было соответствующим: имелась такая возможность или нет, ей уступали дорогу. Никто не понимал, как это получается, однако за время пути черная машина ни разу не остановилась.

Темные стекла полностью скрывали водителя и пассажиров, но все и так знали, кто сидит внутри. Во всем городе подобный автомобиль – черный как ночь, с серебристой фигуркой прыгающего тигра на капоте – был лишь у одного человека. Именно поэтому многие водители при виде этой машины выскакивали на проезжую часть и вытягивали руки в приветствии. Именно поэтому их лица светились обожанием и восторгом… Как можно не поприветствовать самого господина Бреши? Ведь всем известно, что только его стараниями в стране наступят Процветание и Порядок.

Для таких случаев в крыше автомобиля имелся люк – чтобы господин Бреши тоже мог поприветствовать своих соратников. Ему это нравилось, и он никогда не упускал возможности, гордо подняв голову, проехать сквозь орущую толпу, половина которой его обожала, а другая – мечтала всадить пулю промеж глаз. Впрочем, сегодня люк оказался задраен; Пьер Бреши был не в настроении общаться с народом.

Откинувшись на спинку кожаного дивана, Бреши изо всех сил старался не уснуть. Ночью он спал плохо – лег поздно, а затем Президент Республики поднял его ни свет ни заря. Ему опять приснился дурной сон, и он не придумал ничего лучше, как вызвать Бреши к себе во дворец, чтобы это обсудить. А тот, само собой, не мог ему отказать. Все-таки лучший друг и самый преданный соратник… Итог вполне закономерен. Обычно бодрый и подтянутый, сейчас Бреши чувствовал себя как выжатый лимон и выглядел ничуть не лучше. Седые волосы отливали жирным блеском – с утра он не успел вымыть голову. Мешки под глазами и серая щетина на скулах. Но что хуже всего, его зеленый френч, без которого лидера «Партии Объединения» невозможно и представить, выглядел таким мятым, будто только что из стирки; позолоченные пуговицы потускнели. Кто-то скажет: и что с того? Но это было неряшливо, а от звучания этого слова у Бреши сводило зубы. Ведь если хочешь, чтобы в стране наступил Порядок, начинать нужно с себя.

Его спутники, Лайонель Киршоу из Национального Совета Республики и профессор Кравицкий, выглядели не лучше. Киршоу – потому, что кутил всю ночь, профессор – потому, что всю ночь работал.

Киршоу развалился на кожаном диване с таким видом, будто его вот-вот стошнит. И немудрено – в машине укачивало. Лицо политика опухло от обильных возлияний, а изо рта несло так, что Бреши едва сдерживал желание вышвырнуть его на улицу. Прямо под колеса какого-нибудь тяжелого грузовика.

Профессор Кравицкий казался просто уставшим. Но уставшим настолько, словно еще чуть-чуть – и он отойдет в мир иной. Съежившись в уголке, профессор даже не открывал глаза. Из-за желтушного цвета кожи его костлявое лицо походило на посмертную маску. Рот был приоткрыт, но губы не двигались. Бреши даже подумывал поднести к нему зеркальце – проверить на всякий случай, а дышит ли он вообще?

– Ох… Ну зачем они так гудят? – простонал Киршоу, сжимая виски ладонями. – А потом еще возмущаются ценами на бензин…

Бреши приподнял бровь.

– Не вижу связи.

– А она есть, дорогой Пьер, – сказал политик. – Если бы цены на топливо были такими неподъемными, как они говорят, на улицах было бы куда меньше машин, так? Не было бы пробок и такого шума… Улавливаете мысль?

Бреши кивнул.

– А раз автомобилей полно, – продолжил Киршоу, – так значит и с ценами на бензин все в порядке.

– Возможно, – сказал Бреши. Он решил не указывать Киршоу на ущербность его логики. – В любом случае, цены на топливо – меньшая из наших проблем.

Киршоу закивал и поморщился от боли, когда понял, какую он совершил ошибку. В его состоянии не стоило трясти головой. Машина немного притормозила, но не остановилась. Они проехали мимо грузовика с полным кузовом ржавых труб. Из-под открытого капота валили клубы густого пара. На мгновение они скрыли улицу, словно автомобиль нырнул в густое облако. И только расплывающиеся тени двигались по ту сторону. Призраки, а не люди. Бреши отвернулся.

– Меньшая из проблем, – повторил он. – Как продвигаются наши дела?

– С законом? – уточнил политик. – Дела… мм… продвигаются. Не так быстро, как хотелось бы, но и на месте не стоят. Мне удалось уговорить еще двух человек в Совете – они будут голосовать за нас. Но пока мы еще в меньшинстве. Совет осторожничает.

– Предатели, – сказал Бреши, глядя в сторону. Киршоу так и не понял, кого он имеет в виду – переметнувшихся политиков или тех, кто оставался в противоположном лагере. На всякий случай решил не уточнять.

– Однако есть и хорошие новости, – сказал политик. – Я провел кое-какую работу по другим своим каналам. Так что в ближайшее время можно рассчитывать на форсирование ситуации. Мои люди уже копают в этом направлении.

Он вытер пот со лба. Речь отняла у него последние силы. При этом, наговорив много, он так и не сказал ничего конкретного. Киршоу был политиком до мозга костей. С виду – глуповатый неряха, на деле же – скользкий как угорь. С ним стоило держать ухо востро. Пьер Бреши гордился своим умением видеть людей насквозь, но в случае с Киршоу этот трюк не срабатывал. Обычный человек носит одну-две маски, за которыми прячет свою истинную сущность. У Киршоу же таких масок оказалось не меньше дюжины. И он всегда знал, откуда дует ветер. В конечном итоге, то, что Киршоу сидел сейчас в его машине, и было лучшим свидетельством того, что дела у «Партии Объединения» двигаются в нужном направлении. Именно это, а не дружба с Президентом Республики и не тысячи соратников на общих собраниях. Если бы что-то пошло не так, Киршоу сбежал бы первым, как крыса с тонущего корабля.

– Хорошо, Лайонель, – сказал Бреши. – Я на вас рассчитываю. Вся страна рассчитывает на вас.

– Все, что я делаю, я делаю во благо Республики, – ответил политик и чуть ли не слезу пустил.

– Мы, Лайонель. Мы делаем, – сказал Бреши.

Мумия профессора заворочалась. Кравицкий чуть приоткрыл глаза и оглядел салон сонным взглядом. Глаза у него были водянистые и такие светлые, что казалось, будто это глаза слепца.

– Долго еще? – спросил профессор. Несмотря на жутковатую внешность, голос его звучал на удивление бодро. Словно он позаимствовал его у человека лет на тридцать себя моложе.

Бреши покосился в окно.

– Через полчаса будем на месте.

Кравицкий раздраженно качнул головой.

– Я спрашиваю: долго вы собираетесь трепаться о всякой ерунде? Вы сказали, у вас есть важная информация о ходе эксперимента, а вместо этого я сорок минут слушаю какую-то чушь.

– Мы говорим о деле! – возмутился Киршоу, но Бреши остановил его взмахом руки.

– Простите, профессор, мы и в самом деле немного увлеклись.

Кравицкий снисходительно кивнул. Удивительный это был человек. Он работал в клинике, построенной на средства, выделенные «Партией Объединения», деньги на его исследования давал лично Бреши, и прикрывал его тоже Бреши… Тем не менее профессор Кравицкий не испытывал никакого пиетета перед начальством. Порой Бреши задумывался над тем, кто же и на кого работает на самом деле.

– Сегодня утром, – сказал он, – меня вызвал к себе Господин Президент. И это как раз по вашей части, господин профессор. Президенту приснился дурной сон.

– Так, так, так, – проговорил Кравицкий, наклоняясь вперед. – Если можно – детали.

Он сплел пальцы в замок, ожидая продолжения. Из-за какой-то кожной болезни его руки выглядели неприятно чешуйчатыми, как птичьи лапы. Чтобы скрыть это, Кравицкий обычно носил черные перчатки, но сегодня он их не надел. Может, забыл, а может, и специально. Под взглядом белесых глаз у Бреши по спине пробежал холодок.

– Президенту снилось, что за ним гонятся собаки, – начал Бреши, вспоминая утренний разговор. – Если я правильно понял, не обыкновенные животные, а механизмы. Господин Президент бегал от них по какому-то городу – он не вдавался в подробности, – но в конце концов они его настигли и разорвали на части. На тысячу маленьких кусочков. Не убили, нет: все эти кусочки продолжали жить, и каждый из этих кусочков был Президентом Республики. Собаки или кто-то еще разнесли их по городу, развесили на стенах и флагштоках, размазали по афишным тумбам. И все на него смотрели, показывали пальцами и смеялись. Я не знаю, кто эти «все», – Господин Президент не стал рассказывать.

Когда этот сон пересказывал Президент, голос того дрожал и срывался на визг. Он брызгал слюной, а в глазах стояли слезы. Не самая приятная картина, надо сказать, а хуже всего то, что Бреши пришлось его утешать. И слова не скажешь против, в конце концов, Бреши сам уговорил Президента пересказывать ему свои сны. Чтобы этого добиться, была проделана колоссальная работа. Глупо ею жертвовать из-за одной только брезгливости.

– Кошмар, – подал голос Киршоу. – Приснись мне такое, я бы, наверное, обмочился со страху.

Бреши бросил в его сторону быстрый взгляд, и политик заткнулся. Есть вещи, которые не стоит обсуждать даже в самом узком кругу. Особенно когда речь идет о Господине Президенте.

Профессор молчал. Он смотрел на Бреши, но было заметно, что мыслями он далеко отсюда. Чешуйчатые пальцы зашевелились, как черви, выползающие из свежей могилы.

– Интересно, – наконец сказал Кравицкий. – Не берусь утверждать, что данный сон является результатом нашей деятельности. Тем не менее не стану отрицать, что имеют место некоторые признаки, выходящие за рамки статистической погрешности.

Киршоу покосился на Бреши и приподнял бровь. Взгляд этот можно было толковать двояко: то ли как то, что он ничего не понял, то ли как то, что он понял все.

– В любом случае, – глаза профессора блеснули, – вы предоставили очень ценную информацию, господин Бреши. Мы будем с ней работать.

Пальцы-черви замерли и снова закопошились, но иначе – будто черви закапывались обратно в могилу. Взгляд Кравицкого затуманился. И Бреши готов был поклясться, что услышал тихий скрип, словно в голове профессора дернулись и пришли в движение жуткие паровые машины с огромными ржавыми шестернями.

Бреши откашлялся, пока Кравицкий не покинул их окончательно.

– И когда нам ждать результата? – спросил он. – Я имею в виду нужный результат.

Профессор вынырнул из задумчивости, захлопал ресницами.

– Результата? – Впервые за время поездки голос его дрогнул. Словно он испугался звучания этого слова. Бреши даже удивился, услышав в голосе Кравицкого новые для себя интонации. Он считал, что обычные, человеческие, эмоции свойственны профессору не более чем остановившимся карманным часам.

– Да, результата, – повторил Бреши. – Поймите нас правильно, господин профессор. Мы платим вам большие деньги, не говоря об иных услугах. А это не так просто, как вам может показаться. Поэтому я считаю, мы вправе требовать результатов.

– И вы поймите меня, господин Бреши, – сказал Кравицкий уже своим обычным голосом. Секундная слабость миновала. – Мы тоже не гайки крутим. Мы работаем со сложными и тонкими материями, хотя у нас до сих пор нет даже проработанной теоретической базы. Приходится двигаться вслепую, как новорожденные котята. Я уж молчу о том, что материал, который вы нам предоставляете… как бы сказать… не лучшего качества. В таких условиях мы можем только надеяться на положительные результаты, но требовать их от нас – увольте.

Когда он закончил, лоб его покрылся блестящей испариной – на восковой коже это выглядело особенно жутко. Замолчав, Кравицкий откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Некоторое время Бреши сидел с непроницаемым лицом. Киршоу, не решаясь заговорить первым, елозил по сиденью. Дорогая кожа неприятно поскрипывала.

Они проехали мимо здания шикарной гостиницы – швейцар у входа отдал им честь. Затем миновали пару ювелирных магазинов… Они уже въехали в богатый квартал, так что и дома здесь были соответствующие. Впереди, на площади перед Дворцом Совета, виднелся обелиск – угольно-черный палец, вонзившийся в пасмурно-серое небо. Еще дальше, над куполом дворца, покачивался вытянутый аэростат.

Наконец, Бреши заговорил:

– Что вы имели в виду под «некачественным материалом»?

– То и имел, – отозвался профессор. – Весь этот сброд: пьяницы, бродяги, разные опустившиеся личности. Я не буду спрашивать, где вы их берете. Но за каждым, повторю: за каждым из них тянется такой негативный шлейф, что удивительно, что у нас вообще получается что-то путное. Вы вообще представляете методику нашей работы?

Бреши не ответил, Киршоу отрицательно покачал головой.

– Ну, хорошо, – сказал Кравицкий таким тоном, будто делал им одолжение. – Попробую объяснить проще. Представьте, вы сочинили красивую песню и хотите, чтобы ее услышало как можно больше людей. Что вы делаете? Вы идете с ней на радио, и там ее запускают в эфир. Но то, какой ее услышат люди, зависит от целого ряда параметров. Даже если отбросить внешние влияния на эфир – грозы, магнитные бури и тому подобное, – остаются два очень важных фактора: передатчик и приемник. И тот и другой будут оказывать влияние на звучание. А если передатчик у нас плохой, старый, испортившийся, то на другом конце вместо вашей замечательной песни услышат бессмысленный шум. Улавливаете ход моих мыслей? Я ничуть не удивлюсь, если выяснится, что дурные сны Господина Президента вызваны именно качеством материала, с которым нам приходится работать. Если хорошее вино налить в бочку из-под дерьма, простите, в итоге получится бочка дерьма. Слышали такую поговорку?

Бреши кивнул с немного растерянным видом. Он думал.

– А какой материал, по вашему мнению, будет наиболее подходящим? – спросил он спустя какое-то время.

– В идеале? – Кравицкий облизал губы. – В идеале материал должен быть новым и более открытым для работы. Я бы сказал, более чистым. Чистым не в буквальном смысле, хотя от некоторых наших подопечных воняет будь здоров, сестры жалуются, а в эмоциональном, психологическом, духовном… Открытый неиспорченный материал.

– Вы имеете в виду… – начал Киршоу, но Бреши остановил его, подняв руку. Кривицкий смотрел на политиков, и глаза его в полумраке салона опасно поблескивали. Пауза тянулась, тянулась… И наконец лопнула.

– Хорошо, – кивнул Бреши. – Посмотрим, что можно придумать.