Каждое утро майор Макс Хенкель выбирался на крышу встречать солнце. Он уже не помнил, когда у него появилась эта привычка. Кажется, еще до того, как он поселился в отеле, а может, и до того, как погибла Дениза. Это же ее слова, что по утрам небо особенно чистое… Сказать наверняка майор не мог. Последнее время память играла с ним в странные игры.

Вскарабкавшись по шаткой железной лестнице (ржавчина забилась в морщины на ладонях, выглядело так, будто руки исполосовали ножом), майор остановился на краю крыши, хватаясь за сердце. В боку больно покалывало.

Стареет он, стареет… Раньше Макс мог взобраться по самой высокой и крутой лестнице и не запыхаться. Сейчас же ему казалось, будто легкие горят адским пламенем. Говорят, подъем всего на одну ступеньку продлевает жизнь на минуту. Но майор чувствовал себя так, будто каждой ступенькой вбивал еще один гвоздь в крышку собственного гроба.

Крыша отеля была покатой, крытая старой растрескавшейся черепицей. По краю тянулась не-высокая оградка, опираться о которую не стоило. По крайней мере, до тех пор, пока ему вновь не захочется почувствовать ветер, бьющий в лицо, и пьянящее чувство полета. С осыпающейся трубы дымохода вспорхнул тощий голубь и перелетел на противоположную сторону канала.

Отдышавшись, Макс стал карабкаться дальше, к самому коньку крыши; медленно, боясь поскользнуться на мокрой черепице. Небо было грязным, цвета мокрого табачного пепла. Мелкий дождик не столько накрапывал, сколько висел в воздухе, точно время остановилось, а вместе с ним и все законы физики. Долго и печально проревел заводской гудок.

На середине пути Макс вновь остановился и повернул голову к востоку. Что бы там ни говорила Дениза, но в Столице небо никогда не бывает по-настоящему чистым. А этим утром его и вовсе затянули облака – если б Макс не знал, где должно быть солнце, вовек бы не нашел это тусклое светлое пятно… Из-за дымящих труб какого-то завода выплыл длинный аэростат. Макс прищурился, силясь разглядеть надпись на надутом борту; получилось что-то вроде «Порка и Метания». Или «Цветение»? Попробуй разбери на таком расстоянии…

Майор усмехнулся. До чего же все-таки наивный человек Президент Республики. Неужели он действительно верит, что если многократно повторять одни и те же слова и лозунги, то в конце концов они воплотятся в реальность? В этом было что-то языческое, приправленное добротной щепоткой мещанских суеверий. Старый король, конечно, был последней сволочью, но одного у него было не отнять – до столь дешевых трюков он не опускался.

Аэростат летел низко, почти задевая рыжие крыши домов. Похожий на беременную рыбину, которая того и гляди вспорет себе брюхо об острые шпили и радиоантенны. Даже думать не хотелось, что из нее может появиться. Черная кабина гондолы болталась снизу, словно прицепившийся к подбрюшью паразит.

Майор Хенкель покачал головой. Рисковый парень пилот аэростата: летать так низко, при такой видимости… Так и до беды недалеко. Напорется на что-нибудь – и пиши пропало: полыхнет в небе огненный шар, затмит собой солнце и погаснет. А людям внизу только и останется, что собирать обгорелые ошметки.

Видимо, услышав его мысли, пилот аэростата стал набирать высоту, разворачиваясь обратно к заводским трубам. Майор проводил его взглядом. Да уж… Какая же громоздкая и неповоротливая конструкция! Даже не сравнить с его бипланом – легким и быстрым, как ветер. От тоски по утраченному небу защемило сердце. Майор чувствовал себя как ангел, которого за неведомые прегрешения сбросили с небес и подрезали крылья, а единственный путь наверх на самом деле ведет в бездну.

Хотя почему «неведомые»? Его прегрешения отлично известны: глупость, гордыня, тщеславие, самонадеянность… Все то, из-за чего погибла жен-щина, которую он любил. Дениза, беловолосый ангел, умевший летать даже без крыльев.

По прошествии многих лет ее образ в памяти все больше утрачивал реальные черты, превращаясь в кого-то иного. В ту Денизу, которую он выдумал, а не в ту, какой она была на самом деле. Он еще смутно помнил, что она любила на завтрак яйца всмятку и терпеть не могла молочные пенки, и смешно морщила носик от запаха лаванды. Но то, что она, хрупкое создание с невинными глазами, ругалась как сапожник, пила все, что горит, и спала с каждым, кто был согласен, – все это к его Денизе не имело никакого отношения.

Аэростат скрылся в облаке грязно-желтого дыма, однако в то же мгновение из-за спины показался другой. Слегка покачиваясь, небесный левиафан проплыл над головой майора – достаточно низко, чтобы можно было разглядеть и швы на баллоне, и темные стекла иллюминаторов, и вращающиеся лопасти деревянного пропеллера. Замерцала фотовспышка на закрепленной под гондолой камере, так ярко, будто кто-то хотел его ослепить. Макс помахал в ответ, едва удержавшись от неприличного жеста. В фотохронику он, конечно, не попадет, но вот на столе у какого-нибудь клерка из Тайной Жандармерии снимок наверняка окажется. Там его внимательно изучат, пронумеруют и погребут в архивах до тех пор, пока прогулки по крышам не станут противозаконными. Как только камера перестала мерцать, а аэростат отплыл на достаточное расстояние, майор плюнул ему вслед.

– Я тоже их недолюбливаю, – прозвучал голос за спиной. – Жуткие штуки.

– Эй! – Майор обернулся.

У трубы дымохода, прислонившись к ней спиной, стояла девушка в тельняшке и красном трико. Та самая – сестра малышки Дафны и ученица Беркуччи. Как ее… Клара?

На майора девушка не смотрела, провожая взглядом уплывающий аэростат. Мокрая темно-рыжая челка прилипла ко лбу, косая прядка спрятала левый глаз.

– Я помню такие штуки, – сказала девушка, взмахнув рукой. – Когда я была маленькой, с аэростатов бомбили Лос-Франка. Они прилетали на рассвете и…

Она замолчала. Макс подождал, но продолжения не последовало. Клара поправила челку; на запястье жемчужным браслетом поблескивали бисеринки дождя.

– Кхм… – Макс откашлялся в кулак, не представляя, как продолжать беседу, которая началась подобным образом. – Э-э…

Аэростат повернул к западу, вспугнул стаю голубей с купола собора Cвятого Луки и двинулся дальше, в сторону Президентского Дворца.

– Ну, здесь у нас аэростаты никого не бомбят, – наконец сказал майор. Клара посмотрела на него и улыбнулась.

– Я знаю.

Макс улыбнулся в ответ. От сырости его борода взлохматилась и походила на растрепанную мочалку. Майору стало неловко от того, что его застали в столь неподобающем виде, и он попытался привести себя в порядок.

– Что вы здесь делаете? Наши жильцы не часто сюда забираются… Честно говоря, они вообще сюда не забираются. Даже управляющий, хотя ему как раз стоило бы наведаться и посмотреть, в каком здесь все состоянии.

– Я люблю крыши, – пожала плечами Клара.

Щурясь от дождевых капель, майор долго разглядывал лицо девушки. Та, потупив взор, ковыряла носком черепицу. Щеки ее порозовели, будто она немножко стыдилась своего признания. А может быть, от холода и ветра – еще бы, она была так легко одета.

– Существует лишь две причины, по которым можно любить крыши, – сказал майор, приглаживая бороду. – Либо потому, что хочешь быть ближе к небу, либо потому, что хочешь быть дальше от земли… И какая из них ваша?

Девушка звонко засмеялась. Почти как ее сестра и почти (тут майору стало немного не по себе) как Дениза.

– Я как-то не задумывалась над причинами. Немножко того, немножко другого, а немножко чего-то еще. Вот вас что сюда привело?

– Воспоминания, – ответил Макс.

К счастью, девушке хватило такта не приставать с расспросами. Некоторое время они молчали, смотрели на просыпающийся город и думали каждый о своем. Было что-то странное в этой встрече на крыше, из-за чего происходящее казалось Максу немного нереальным. Словно на самом деле это был всего лишь сон. Стоит лишь чуть-чуть поднапрячься – и он проснется. Оденется, выйдет из номера, вскарабкается по пожарной лестнице на крышу и встретит там эту девушку с мокрой челкой…

От подобных мыслей майору стало дурно. На мгновение ему показалось, что привычная реальность ускользает от него, как песок утекает сквозь пальцы, и он падает в черную пропасть. Пестрые крыши закружились перед глазами, словно он угодил в центр вращающегося калейдоскопа, полного разноцветных и очень острых стекляшек. Того и гляди они искромсают его на части.

– Вы в порядке?

– А? Что?

– Да на вас же лица нет! – Девушка шагнула к майору и взяла под локоть. – Вы так сильно побледнели.

Пальцы у нее оказались на удивление сильными, а по виду и не скажешь. Одного прикосновения оказалось достаточно, чтобы Макс вновь почувствовал опору под ногами. Он замотал головой, прогоняя наваждение.

– Нет, нет, все в порядке. Спасибо… – Он похлопал девушку по руке и улыбнулся. Хотелось надеяться, что улыбка получилась не слишком вымученной. Клара поджала губы.

– Точно?

– Абсолютно, – заверил ее майор. – Давление, наверное… Знаете, в моем возрасте такое бывает. Может, сегодня будет гроза?

По тому, как Клара на него посмотрела, не похоже, чтобы она ему поверила. Макс и сам себе не верил – небо пусть и затянуло облаками, но грозой и не пахло. А значит, случилось нечто иное, не имеющее отношения к погодным явлениям. Он нахмурился, вспоминая тягучее чувство падения в бездну, чувство, что все происходящее не более чем сон, который может закончиться в любой момент и который никак не заканчивается.

Девушка продолжала сжимать его локоть, и Максу не хотелось, чтобы она его отпускала. Чтобы этого не случилось, он прижал ее ладонь своей. К чести Клары, она не стала убирать руку.

– Может, вам лучше спуститься? – предложила она.

Майор кивнул.

– Вы правы. Стоит поторопиться, если мы хотим успеть на завтрак. Наша дорогая хозяйка не любит опозданий.

– О! – оживилась Клара. – Завтрак! А что здесь подают на завтрак?

Макс состроил самую скорбную физиономию, на которую только был способен.

– Не хочу вас расстраивать, сударыня, но последние три года это была овсянка.

– О нет! – Клара закатила глаза. Больше для вида, чем по-настоящему испугавшись. – В приюте нас каждый день пичкали овсянкой. Неужели и здесь то же самое?

– Ну… – протянул майор. – По воскресеньям бывают еще яйца. Все не так плохо.

Клара снова засмеялась, и этот смех – живой, звонкий – окончательно смыл ощущение призрачности и нереальности происходящего. Будто все это время майор смотрел на мир сквозь закопченное стекло, а смех девушки разбил его вдребезги. Краски стали чище и ярче, ветер на крыше – холоднее, а дождь – мокрее. И с несказанным удивлением майор Максимилиан Хенкель снова почувствовал себя живым. Быть может, впервые с того самого дня, как его беловолосый ангел упал на землю.