Ночь опустилась на город – холодная, душная, влажная. Укутала его как старым ватным одеялом. Сдавила в крепких объятиях – ни вдохнуть ни выдохнуть. Полная криков, которые никто не услышит, и долгих стонов. Полная страхов, любви и смерти. Полная самых разных историй…

…Демьен Бо грел руки над железной бочкой во дворе брошенного дома. Маленький, почти лысый, если не считать пары седых прядей, словно бы приклеенных к затылку. С одутловатым лицом алкоголика и неизменной улыбочкой «Барышня, подайте пару монет старому ветерану». Хотя, конечно, никаким ветераном он не был, а длинную шинель стащил у старьевщика. Или на что-то обменял – честно говоря, он уже не помнил.

В бочке догорал костер из обломков мебели, грязного тряпья и всего того, что Демьену удалось раздобыть на городской свалке. Слабое пламя едва трепыхалось, зато чадило – будь здоров. От вонючего дыма у Демьена слезились глаза. Впрочем, они слезились и безо всякого дыма.

Ниже, на черной от копоти решетке, жарились ощипанные голуби – три штуки, как всегда. Вот только разделить трапезу в эту ночь Демьену было не с кем. Его кореш, верный друг и товарищ Альфред-Кукольник два дня как пропал без следа. Как пропал за неделю до того другой его приятель – Жак Ениш, веселый цыган с грустными глазами, точильщик ножей. Все, что от него осталось, – точильный станок, который Демьен успел обменять на три бутыли самогона. Две ушло на то, чтобы помянуть Ениша, третьей Демьен поминал сейчас Альфреда.

Вытащив из-за пазухи бутыль, он присосался к горлышку. Дрянной самогон – молоко бездомных – обжег язык, горячей волной прокатился по горлу и заплескался в пустом животе. Демьен громко рыгнул, еще немного погрел руки над огнем, а затем вдруг вспомнил, что надо бы отлить. Слишком холодная ночь, чтобы ходить в мокрых штанах. Шаркая разношенными ботинками, он поплелся в подворотню, ведущую на улицу.

Арка была наполовину освещена желтым светом фонаря. Несмотря на поздний час, людей на улице хватало – рядом находилась швейная фабрика, и рабочие как раз возвращались после вечерней смены. Вереница теней в одинаковых серых пальто, тихие городские привидения. Они шли друг за другом, не разговаривая, будто бы спали на ходу. Пройдет несколько минут, и поток иссякнет, а рано утром, еще до рассвета, потечет в противоположную сторону, к фабрике.

Прохожие, которые могли бы его увидеть, Демьена не смущали. Они жили в другом мире и, следовательно, не существовали. Он развязал веревку на штанах, спустил их до колен, да так и остался стоять, забыв, зачем он сюда пришел.

Очнулся он от звука автомобильного клаксона, похожего на кваканье раздраженной лягушки. Невидимая пока машина ехала вверх по улице, навстречу тающему людскому потоку. Мотор тарахтел, как взбесившаяся печатная машинка.

Демьен опустил взгляд и понял, что стоит в собственной луже, а штаны все равно промокли. Он потянулся за бутылкой. Два глотка спустя он вспомнил о голубях, которые, поди, уже превратились в угли. Вот был бы здесь Альфред, он бы проследил за едой, а без Альфреда…

Показалась тарахтящая машина – небольшой грузовичок-фургон, похожий на шкаф на колесах. На высоком борту красовалась надпись «СВЕЖЕЕ МОЛОКО». Свет уличного фонаря желтым пятном растекся по лобовому стеклу, скрывая водителя. Демьен скользнул по машине взглядом и тут же забыл о ее существовании. Куда больше его волновал вопрос, как натянуть штаны и при этом не уронить бутыль с выпивкой.

Фургон остановился, перегородив выход из подворотни. Скрипнула, открываясь, задняя дверь, и раздались приглушенные голоса. Слов Демьен не разобрал. С третьей попытки у него получилось справиться со штанами, и это его так обрадовало, что он не преминул это отметить. Туман в голове, туман перед глазами… Нужно сделать что-то еще? Ах да – голуби.

– С каждым разом они все хуже и хуже, – прозвучал глухой голос.

– Да брось ты, – ответил ему голос визгливый. – Нам платят за количество, а не за качество.

– Ну да. А все равно такое чувство, что копаемся в дерьме и лезем в него все глубже и глубже.

– Весь мир – одно сплошное дерьмо, друг мой, и чем раньше ты это поймешь, тем легче будет жить.

– Иди ты в задницу со своей философией!

– И заметь: ты мне не противоречишь. – Визгливый голос захихикал.

Что-то щелкнуло в затуманенном мозгу Демьена. Хотя ему и пришлось сделать над собой усилие, чтобы понять, что он уже не один. Память подсказала нужные слова:

– Г-господа… У вас не найдется пары монет для старого ветерана?

– О, приятель, для тебя у нас есть гораздо больше.

И стало темно.

…В пяти кварталах от подворотни Демьена, в сыром подвале умирал Франтишек Синдер, отец пятерых детей. Умирал долго, в муках, по-геройски. Привязанный проволокой к стулу, уже почти забывший, кто он такой, где он и почему здесь оказался. Понимающий только одно: на счет «три» будет новый удар. Раз, два, три… Пудовый кулак обрушивается ему на плечо. Сломанная ключица отзывается резкой болью, вонзается в плоть осколком кости. А может, это и не кулак вовсе и бьют его ножкой стула или обрезком стальной трубы. Какая разница? Когда он еще видел, это имело значение, но сейчас… Правый глаз вытек, левый – не открывался. В голове не осталось ничего, кроме красного тумана и боли. Боли, которую невозможно терпеть, но он все равно терпел, хотя и не помнил зачем. Раз, два, три…

– Так ты будешь говорить? – проревел кто-то ему в ухо. Хриплый бестелесный голос. Несмотря на боль, на затуманенный разум, Франтишек вдруг понял, что чувствует запах хвойного одеколона. Это показалось ему смешным. Франтишек захрипел, закашлялся, сплевывая кровь и зубное крошево. Говорить? Что?

Очередной удар крушит его ребра.

– Так мы ничего не добьемся, – сказал другой бестелесный голос. Когда-то давно Франтишек видел его хозяина, а сейчас не мог вспомнить лица. Помнил лишь что-то зеленое и то, что он ненавидит зеленый цвет.

– А что ты предлагаешь? – спросил первый голос, тот, что пах одеколоном. – Ногти мы рвали… Может, плеснуть водкой?

– Ну, плесни, а толку?

Мгновение спустя раны обожгло живым пламенем. И горело оно целую вечность. Франтишек орал, скулил и выл – на большее он был не способен. Впрочем, орал он недолго, слишком мало воздуха оказалось в легких, куда меньше, чем кровавой мокроты. Но когда он замолчал, боль не прекратилась, и, чтобы хоть немного о ней забыть, Франтишек начал вспоминать имена своих детей. Пьер, Мари, Агнешка, Август и… И? Младшая девочка – черные волосы, черные глаза… Как же ее зовут? Он старался изо всех сил, но имя ускользало от него, как угорь из рук нерадивого рыбака. Казалось, еще немного – и он вспомнит, но нет: раз за разом, удар за ударом – не получалось.

И тогда Франтишек принял решение, последнее и самое важное решение в своей жизни: он не умрет, пока не вспомнит.

– До чего же они тупые, – устало сказал хвойный одеколон. – Учишь их, учишь, а они ни черта не понимают. Лишь бы только нагадить.

Удар. Голова мотнулась вбок. Проволочные петли резали кожу на запястьях. Имя, имя, имя… Он вдруг вспомнил, что голоса тоже хотели, чтобы он назвал какое-то имя. Уж не имя ли его младшей девочки? Вспомнил и то, что ни в коем случае его нельзя говорить.

– Твоя правда, – сказал второй голос. – Вот что ему не сиделось ровно? Работа – есть, жилье – фабрика обеспечивает, даже питание им выдают. Полстраны о таком может только мечтать. А он все туда же: забастовка, профсоюз! Лишь бы только не работать. Я всегда говорил: не хочешь работать – не работай. Других-то чего баламутить?

– Правильно их назвал господин Бреши – паразиты. Они и есть паразиты. Давить их надо, как вшей. Пока в нашей стране живут такие выблядки, не будет в ней ни Порядка, ни Процветания.

– Это ты дело говоришь. Но как их всех передавишь? Они ж как эта… гидра: одного прихлопнешь, а на его месте уже двое стоят. Не, брат, чтобы справиться с этой заразой, надо выжечь ее разом. Скорей бы уж приняли этот долбаный закон. Достало отлавливать их поодиночке. Они же, сволочи, упрямые, своих не сдают.

Удар, еще удар. Рот Франтишека наполнился пеной с привкусом железа. А он не мог сплюнуть. Имя, имя, имя… – стучало в голове. Как раскаленный гвоздь, вонзающийся прямо в мозг. Больнее всех пыток, что ему пришлось вытерпеть.

– От черт, – выругался хвойный одеколон. – Порезался! Представляешь – об осколки его зубов порезался! Вот же тварь, без зубов, а кусается!

– Ладно, кончай его. Спать охота.

Селестина! Имя вспыхнуло в голове, как римская свеча. Засверкало, заискрилось, заполняя собой все и вся. Он вспомнил! Вспомнил… И разбитые губы Франтишека растянулись в счастливой улыбке.

…На угольной барже у набережной канала Святого Отто юный Лоренц Дот по прозвищу Треска не мог сомкнуть глаз. Несколько раз он ложился и пытался уснуть, да все не получалось. Мешал то тихий плеск волн, то скрип корабельной оснастки, но особенно – раскатистый, как рев мотора, храп его папаши.

В другую ночь Треска уже бы спал без задних ног. Большую часть жизни он провел на борту баржи, и обычно эти звуки убаюкивали его лучше любой колыбельной. Но сегодня Лоренцу было не до сна. А все потому, что завтра предстоял очень важный день. Быть может, самый важный день в его жизни. От волнения и предвкушения Треску колотило, как в лихорадке. Какой тут может быть сон?

Завтра… Завтра он примет присягу и вступит в ряды «Партии Объединения» Пьера Бреши. Наденет зеленую рубашку и станет одним из тех, кого господин Бреши с любовью и гордостью называл «мои мальчики» и «надежда и опора страны». Еще он называл их «соль земли» и «заря нового мира», но что это означает, Треска не понимал.

Свесив ноги, Лоренц сидел на низком фальшборте баржи и смотрел на черную воду канала. Редкие фонари на противоположном берегу стыдливо отбрасывали на водную гладь мутные пятна. На этом берегу освещение отсутствовало, здесь были рабочие кварталы – та еще дыра, известная под названием Мон-Флер. Вот наступит эра Процветания и Порядка, и тогда фонари будут светить повсюду, даже в портовых доках, а пока… Пока нужно стиснуть зубы, сжать кулаки и продолжать борьбу.

Треска затянулся спрятанной в кулаке сигаретой. Рыжий огонек замигал, точно крошечный маячок. Лоренц закашлялся и выдохнул струйку вонючего дыма. Снова затянулся, стараясь как можно дольше удержать дым в легких. Говорят, табак помогает успокоиться, только никакого спокойствия Треска не чувствовал. Наоборот – с каждой новой затяжкой у него все сильнее дрожали руки.

Сигарету он стащил у папаши, и это была уже вторая за ночь. За каждую Треска еще получит по затрещине, но не это заставляло его трястись. Затрещины от папаши – дело привычное, а вот присяга… Здесь было о чем поволноваться.

Разумеется, текст присяги он выучил назубок: разбуди посреди ночи – расскажет без запинки. Но Лоренц боялся, что в самый ответственный момент память сыграет с ним злую шутку. Что когда придет срок, все слова разом выветрятся из его головы. И он будет стоять перед своими товарищами, красный, способный лишь мычать как корова. Пока кто-нибудь не засмеется… От одной мысли об этом его прошибал холодный пот. Так опозориться перед товарищами! Да лучше уж сразу камень на шею и головой в канал.

Видение собственного позора было настолько ярким, что Треска с перепугу стал повторять слова присяги вслух:

– Перед лицом своих товарищей…

– Да заткнешься ты, наконец? – проревел из рубки папаша. – Я устал как собака, дай хоть немного отдохнуть! Послал же Бог сына-дебила.

– Батяня! – К семнадцати годам Треска уже успел обзавестись густым басом. – Я же тебе говорил: завтра…

– Плевать я хотел на твое завтра! – В темноте голоса отца и сына были неразличимы. – Я хочу спать сегодня! И если ты собираешься… Черт! Ты что там, куришь? Какого черта? Опять таскал мои сигареты?!

Треска быстро бросил окурок в канал. Хороший окурок, еще оставалось на две затяжки. Он сверкнул, как падающая звезда, и погас. Но эта короткая вспышка на мгновение осветила нечто большое и светлое, покачивающееся на темной глади воды. Нахмурившись, Лоренц перегнулся через борт, присматриваясь повнимательнее, и заорал что есть мочи:

– Батяня! Батяня! Утопленник! Тут утопленник, батяня!

– Да чтоб тебя! – рявкнул папаша. Секунду спустя он выскочил на палубу – в одних подштанниках, со здоровенным багром в руках.

– Где?!

Лоренц сглотнул и указал за борт.

– Кажись, баба какая-то… – Он продолжал всматриваться в воду, но видел лишь мокрое белое одеяние – не то ночную сорочку, не то подвенечное платье – да длинные светлые волосы, расплескавшиеся по волнам.

Чертыхаясь сквозь зубы, папаша перегнулся через борт и ткнул утопленницу багром. На мгновение тело погрузилось в воду, но снова всплыло на поверхность. Длинные волосы извивались прядями, течение толкало тело к корме.

– Что встал как столб? – рявкнул папаша, придерживая утопленницу багром. – Хватай крюк и тащи ее на борт.

Лоренц попятился; ладони стали влажными от пота.

– А может, не надо? – проговорил он дрожащим баском. – Может, пусть она… Нас это не касается.

От сильной затрещины у Трески искры посыпались из глаз.

– Ты чего говоришь, дебил? – проревел папаша. – Тащи крюк, я тебе говорю. Мы не свиньи, чтобы бросать мертвецов на корм рыбам.

Лоренц не понял, при чем здесь свиньи, но крюк тем не менее взял. Вместе с папашей они втащили утопленницу на борт, и та осталась лежать, точно огромная дохлая рыбина с вытаращенными глазами. Папаша зажег керосиновую лампу, присел рядом с покойницей на корточки. Кожа у нее была такой бледной, что казалась прозрачной, и только губы и высунутый язык были чернее ночи. Словно перед тем как оказаться в воде, она ела черную краску.

– Вот гадство, – тихо проговорил отец. – Девчонка же совсем… Да какого черта?!

– Ублюдки, – отозвался Лоренц, не сводя с утопленницы остекленевших глаз.

Папаша дернул мертвую девушку за край сорочки, словно хотел поправить на ней одежду. Словно это что-то могло изменить. Внизу живота темнело огромное пятно. Кровь? Это ведь кровь… А затем Треска увидел нечто такое, от чего желудок его сжался и исторг все свое содержимое прямо на палубу. А папаша даже и не заметил.

Оба смотрели только на девушку, а точнее – на размокшую картонку, прикрученную к ее шее стальной проволокой. Картонку с одной простой надписью: «Я трахалась с брешистом».

…Президент Республики проснулся посреди ночи от собственного крика. Громкого, надрывного, рвущего связки. Проснулся, вскочил и тут же рухнул обратно на кровать. Что-то захлюпало. Постель была мокрой, так же как и его ночная рубашка. А едкий запах… Он снова обмочился во сне. Давненько с ним такого не случалось. Неделю, а может, даже полторы. И вот опять, все вернулось на круги своя. Таблетки «Крепкосон», которые он принимал для спокойного сна, оказались слабее его кошмаров.

Некоторое время Президент лежал, уставившись в потолок. Двумя руками он вцепился в край одеяла и слюнявил уголок, как ребенок соску. Дурная привычка, от которой он никак не мог избавиться. Как не мог избавиться от привычки грызть ногти, когда ему казалось, что никто его не видит. Но ногти были уже обгрызены до мяса, не ухватиться.

Сон… Ему снова приснился дурной сон, хотя при всем желании он не смог бы сказать, что именно ему снилось. Кошмар растаял, стоило только открыть глаза. Не осталось ничего, кроме рвущего на части чувства страха. Страха, что за ним кто-то гонится, кто-то большой и страшный, и что этот кто-то вот-вот его настигнет. Желудок Президента сжался: спазм, другой, третий, пока его не вывернуло прямо на постель. Но даже когда в животе не осталось ничего, рвотные позывы не отступили, и он долго сплевывал кислую желчь.

В конце концов, кое-как отдышавшись, Президент Республики скомкал одеяло и сбросил его на пол. Затем потянулся к стакану воды, стоявшему на прикроватном столике. Руки дрожали так сильно, что он расплескал его почти целиком, прежде чем смог сделать крошечный глоток. Поняв, что одному ему не справиться, Президент завопил:

– Карло! Карло!

Дверь спальни тут же приоткрылась, и на пороге, как черный призрак, возник камердинер. Высокий мускулистый мавр с лицом каменной статуи. Такой черный, будто искупался в сырой неф-ти: черная кожа, черные волосы, черный костюм, и только белки глаз зловеще поблескивают в темноте.

– Господин Президент?

Камердинер дернул за витой шнурок ночника – и тусклый свет наполнил спальню. Карло остался стоять у двери, склонив голову – то ли потому, что того требовала учтивость, то ли потому, что ему было неприятно смотреть на позорную картину.

– Распорядись, чтобы здесь прибрали. – Как бы Президент ни старался, но голос дрожал.

– Да, господин Президент.

Президент сел на краю постели и воротом сорочки вытер мокрый лоб. Кровать была поистине огромной. Президент Республики не такой уж и маленький человек, но на этой кровати он выглядел карликом. Когда он сел, ноги не достали до пола. Даже у короля, до того как взбунтовавшиеся солдаты сбросили его с балкона на площадь, не было такой кровати. На этом ложе могли бы уместиться десять человек, однако Президент ни с кем не делил постель. Только со своими кошмарами.

– Который час?

– Без четверти пять, – ответил камердинер.

Президент поморщился. Дрянное время – уже не ночь, еще не утро. Снова уснуть не получится, в этом Президент не сомневался, а заниматься делами еще рано. И даже не позавтракать – от одной мысли о еде к горлу вновь подступила тошнота.

– Помоги мне… – Карло тут же оказался рядом. Опираясь на его руку, Президент слез с кровати, стараясь не смотреть на желтое пятно на ночной рубашке.

– Приготовь мне ванну. Горячую, с солями, ну, ты знаешь как…

– Да, господин Президент. Что-нибудь еще?

Президент смерил его туманным взором. Что-нибудь еще? Единственное, чего он хотел, – это чтобы кто-нибудь раз и навсегда прогнал его кошмары. А Карло при всех его талантах на такое был неспособен.

– Меня все ненавидят, Карло, – сказал Президент. – Они все меня ненавидят.

Камердинер промолчал. Вежливость требовала, чтобы он во всем соглашался с хозяином. Чутье подсказывало, что именно в этом вопросе соглашаться не стоит.

– Ты слышал, что на Центральном вокзале сумасшедший швырнул банку с краской в мой портрет?

– Отвратительный поступок, – сказал камердинер голосом настолько ровным, что невозможно было понять, что он на самом деле думает по этому поводу. – Надеюсь, жандармерия скоро найдет хулигана.

– Хулигана? Этот хулиган выпустил бы мне кишки, если бы только мог добраться. Они меня ненавидят! Я для них козел отпущения, Карло. Во всех своих бедах они винят только меня. Что бы ни случилось – виноват Президент. А ты знаешь, что ненависть материальна, Карло?

– Я не разбираюсь в этом, господин Президент. – Придерживая хозяина под руку, камердинер провел его в ванную комнату. Президент шел покачиваясь, жабьей походкой, и совсем не смотрел под ноги. Если бы не помощь, наверняка бы упал.

– Они убивают меня, Карло. Их ненависть… Она пожирает меня изнутри, как червяк. Они сведут меня в могилу, Карло. Или доведут до сумасшедшего дома.

Камердинер повернул краны. Хлынула вода, и ванную комнату наполнил густой пар. Карло помог Президенту раздеться.

– Почему они не хотят понять, что все, что я делаю, – это для них, и только для них? Почему они не могут просто меня полюбить?

Горячая вода обожгла ноги. Президент зажмурился, пока тепло растекалось по телу, смывая ночные страхи.

– Просто полюбить… Разве это так сложно, Карло?

– Не могу знать, господин Президент.

Как большой гиппопотам с дряблым красным телом, Президент опустился в ванну. Горячая вода выплеснулась через край, заливая кафельный пол и блестящие черные ботинки Карло. Некоторое время Президент лежал с закрытыми глазами, пока его тело впитывало успокаивающие и расслабляющие соли. А затем он резко открыл глаза и уставился на Карло с таким диким выражением, что камердинер отшатнулся.

– Срочно! Сейчас же позвони Пьеру. Я должен немедленно его видеть!

– Да, господин Президент… Что-то случилось?

– Случилось! Я вспомнил свой сон.