Болтая ногами, Клара сидит на краю крыши и смотрит на город внизу. Это странное место. Асимметричные дома с пустыми глазницами окон склоняются друг к другу, как будто перешептываются между собой; узкие улочки сходятся под немыслимыми острыми углами; фонари отбрасывают четкие тени, словно их вычертили по линейке. Небо прячется в серо-зеленых облаках.

– Где мы? – спрашивает Клара.

– А ты как думаешь? На крыше, – ехидно отвечает Клякс.

– Потрясающая наблюдательность.

– А чего ты хотела? У меня глаза из пуговиц, да и те сейчас отвалятся.

Плюшевая собака лежит у нее на коленях. Глаза по-прежнему болтаются на ниточках, из разошедшихся швов торчит набивка – Клара пальцем заталкивает ее обратно. Крыша, на которой она сидит, под стать странному городу. Крытая разномастной черепицей и ржавыми жестяными листами, с торчащими, точно диковинные растения, антеннами и трубами – все это раскачивается и противно дребезжит на ветру. На крыше холодно, ветер пробирает до костей. Клара ежится и только тогда замечает, что одета совсем легко: обтягивающее красное трико, а вместо платья – длинная и тонкая красно-белая тельняшка. У нее никогда не было тельняшки.

– И все же я повторю, – говорит Клара. – Где мы? Что это за город? Как я здесь очутилась?

– Тебя надо спрашивать. Ты меня сюда принесла. И хочу заметить, мне здесь не нравится.

Клякс громко фыркает. Клара молчит, изучая паутину улиц. Она здесь неспроста.

– Мы что-то ищем. Мы что-то должны вернуть.

– Надо же! А может, ты скажешь, что именно мы ищем? Хотелось бы знать.

Клара пожимает плечами.

– Узнаю, когда найдем.

– Вот ты вся в этом, – ворчит Клякс. – Найди то, не знаю что, не знаю где!

– У нас что-то забрали, и мы должны это вернуть, – упрямо говорит Клара, продолжая всматриваться в лабиринт города. И в конце концов замечает движение – тень в одном из узких проулков.

– Пойдем, – говорит она, поднимаясь. – Нам туда.

Игрушку она заталкивает за пояс. С карманами было бы куда легче, но приходится обходиться тем, что есть.

– За что мне все это? – стонет Клякс. – Что я сделал не так? Если тебе нужен мой совет – иди в другую сторону. Не связывайся ты с этим!

– С чем именно?

– Какая разница? С чем бы ты ни связалась, все заканчивается плохо.

Не обращая внимания на ворчание плюшевой собаки, Клара идет по самому краю, балансируя руками. Дойдя до угла дома, она легко перепрыгивает на следующую крышу. Жесть дребезжит под ногами, по узким проулкам мечется эхо.

– Проклятье! Неужели нельзя потише?

– Ты чего-то боишься?

– Я всего боюсь! Так и знай: если я умру от разрыва сердца, это ты, ты будешь виновата!

– У тебя есть сердце? – удивляется Клара.

– А разве это важно? – цедит плюшевая собака. – Умереть мне это не помешает.

– Тогда приготовься. – Привстав на цыпочки, Клара вытягивается по струнке, высоко подняв сцепленные замком руки. Едва слышно хрустят пальцы.

– Приготовься? – беспокоится Клякс. – К че-му? Что ты такое задумала, дрянная девчонка?

Не ответив, Клара вдруг срывается с места и бежит, перепрыгивая с крыши на крышу. Мягкие туфли скользят по влажной черепице, но ни разу Клара не оступается. Для девушки, выросшей в горах и умеющей ходить по канату, бежать по крышам не составляет большого труда. Город грохочет, отзываясь на ее легкие шаги.

– Уи-и-и! – верещит Клякс. – Сумасшедшая, психованная, ненормальная, чокнутая! Что ты делаешь? Ты угробишь меня, акробатка гребаная!

Клара не отвечает и не замедляет бега. Тень, которую она заметила раньше, уже близко. Сквозь громыхание кровли Клара слышит совсем иные звуки: скрипы, шорох и сухое металлическое жужжание. Словно где-то рядом крутятся шестеренки огромных механических часов.

Добежав до края очередной крыши, Клара останавливается. Жужжание и скрипы теперь доносятся снизу – что бы ни издавало эти звуки, сейчас оно на улице прямо под ней. Перегнувшись через край, Клара смотрит вниз. Там и в самом деле что-то движется, хотя что именно – разглядеть не получается.

– Только не говори, что ты собираешься туда, – стонет Клякс.

– Собираюсь.

– Чем тебе на крыше-то не нравится? И вообще, как ты будешь спускаться?

В одном плюшевый пес прав: оглядевшись, Клара не видит ничего похожего на лестницу, а до земли три этажа.

Впрочем, это ее не задерживает. Из стены дома напротив торчит флагшток. Длинный штандарт полощется на ветру. Далековато, но не настолько, чтобы не рискнуть.

Клара отступает от края, считает до пяти, а затем разбегается и прыгает. Все проходит как по маслу. Вытянув руки, она хватается за выступающую палку и повисает на ней, болтая ногами. Кляксу везет меньше – он вываливается из-за пояса и с визгом падает на мостовую. Впрочем, за собаку Клара не переживает. Как ни крути, это всего лишь мягкая игрушка. Что ей падение с высоты?

Темно-зеленый штандарт тяжело хлопает Клару по лицу. Флаг Республики. Той самой, ради которой ее отец принял бесславную смерть рядом с выгребной ямой на заднем дворе своего дома. И тут же с плаката на стене скалится Президент. Еще один символ Республики – той же самой и совсем иной. Президент улыбается, но взгляд у него затравленный и усталый. Под глазами темнеют круги. Раньше Клара этого не замечала; видимо, надо было взглянуть на портрет под другим углом. На широкой груди Президента алеет огромная клякса. Повернув голову, Клара видит, что вся улица обклеена подобными плакатами, и на каждом – красное пятно.

Жужжание внизу звучит громче, и тут же слышатся крики Клякса:

– Ой, мамочки! Что это?! Не подходи! Не подходи ко мне… Клара! На помощь! Кыш! Фу!

Повиснув на одной руке, Клара дотягивается до края штандарта. «Мы должны держаться за наше знамя», – говорил отец. Вот и пригодился его совет. Клара отпускает флагшток и скользит по флагу вниз, как по канату. Штандарт лишь на пару метров не достает до земли, а спрыгнуть с такой высоты сущие пустяки.

Она приземляется на корточки и тут же вскакивает на ноги.

– Клякс?

Ответом ей – механическое жужжание и скрип, словно кто-то водит ножом по точильному камню.

Внизу темнее, чем ей представлялось. Тени домов наползают друг на друга; вдоль стен клубится туман, густой, как дым от горящей целлулоидной пленки. Да и запах соответствующий. Клара морщится и прикрывает нос ладонью.

Где же Клякс? Сам он уйти не может… Но разглядеть что-либо в тумане сложно. Отчетливо Клара видит лишь плакаты Президента, будто напечатанные светящейся краской. Механические звуки мешают сосредоточиться.

– Кто здесь? – говорит Клара. Голос дрожит, не такая уж она и храбрая на самом деле. – Южный Почтовый? Это ты? Выходи!

Словно в ответ на ее зов, из тумана и теней появляется собака. Не Клякс, совсем иная. Страшная.

Сделав пару шагов, собака останавливается, уставившись на Клару. Девушка пятится. Размером собака с крупную овчарку, только сделана она из мятой жести. Неровные пластины кое-как скреплены кусками проволоки – собака такая же неестественно изломанная, как и все в этом городе. Внутри механического чудища крутятся разномастные шестеренки, на лапах сжимаются и разжимаются поршни, из сочленений капает черная смазка. Когда-то в глазницах горело по свечке, сейчас остались лишь два оплывших огарка и восковые подтеки на морде. Из спины торчит заводной ключ, прокручиваясь по часовой стрелке.

У этой собаки длинные кривые зубы – каждый размером с палец. В огромной пасти Клара замечает темный меховой комок. Клякс! Вот ты где… Всего одно движение челюстей – и механическое чудище перекусит игрушку пополам, жестяные зубы разрежут ее, как бритва. Но оно этого не делает.

Клара делает осторожный шаг в сторону. В то же мгновение механическая тварь дергает головой. Клара замирает на месте, не смея шелохнуться. Собака ее не видит, но слышит каждое ее движение. Может, стук сердца, но остановить его Клара не способна.

– Вот видишь! – с обидой скулит Клякс. – Это все ты, ты виновата!

Клара молчит. Она старается даже не дышать. Рядом нет ничего сколько-нибудь похожего на оружие – ни палки, ни отколотого горлышка бутылки, ни камня. Впрочем, в этом Клара не сомневается, против заводной собаки все это бесполезно. Она невольно отступает, и в то же мгновение назад шагает и собака. Чуть помедлив, Клара делает еще один шаг назад. Собака повторяет движение, отступая в туман. Но стоит Кларе двинуться вперед, как и собака идет навстречу.

– Только не зли ее! – умоляет Клякс. – Ну, пожалуйста! Она сожрет меня! А мне это не понравится, так и знай!

Клара приглаживает растрепанные волосы, переводит дыхание. Что ж, одно ясно: заводная собака не собирается нападать. Ее цель – не пустить ее дальше. Клара легко может идти, куда ей заблагорассудится, но только не вверх по улице. Значит, именно туда ей и нужно попасть.

Сверху раздается короткий свист, и Клара поднимает взгляд. С крыши на нее таращится одна из кукол-каприччо – Сарацин, с блестящим желтым лицом и в огромном белом тюрбане. Толстые губы такие красные, словно он красит их свежей кровью. В руках у каприччо блестит огромная и кривая сабля – скорее пародия на оружие, чем настоящий клинок. Над его головой парит бледно-желтый, как вареная репа, диск луны.

– Эй! – кричит Клара. – Что ты делаешь?!

Мерзко хихикая, Сарацин одним ударом сабли перерубает флагшток. Трепещущий штандарт падает, скрывая Клару с головой. Она машет руками, пытается сбросить тяжелую тряпку. Но та сопротивляется; точно змея, она обвивается вокруг шеи и сжимает кольца. Тяжело дышать. В нос ударяет запах гари, такой едкий, что щиплет глаза…

Задержав дыхание, Клара смяла полотнище и отбросила его в сторону. Вот только механической собаки уже не было. Как не было и диковинного изломанного города, и кого-то еще – она уже и не помнила, кого именно. Клара лежала на кровати в тонкой ночной рубашке. На полу валялось скомканное одеяло, которое она только что скинула. Ну и приснится же такое!

Прижав пальцы к вискам, Клара села на постели, вслушиваясь в непривычные звуки большого города. Вместо пения ночных птиц и стрекота цикад здесь звенели трамваи, гудели машины. Ветер принес женский крик. А сон таял, смывая детали: другой город, туман, запах гари…

В то же мгновение Клара вскочила на ноги. Запах гари ей не приснился и не померещился – над полом и в самом деле стелились клубы дыма. И ей понадобилась всего пара секунд, чтобы найти источник. Под дверью лежал тлеющий кусок целлулоидной пленки, завернутый в старую газету.