Мотор тарахтит и стрекочет, как кузнечик, лопасти пропеллера ломтями нарезают безрадостное небо. Красный биплан летит низко, почти задевая колесами шасси зыбкую поверхность бесконечного серо-зеленого моря. Маленький отважный самолетик… Он дрожит на всех ветрах: трепещет парусина, трещит дерево, гудят распорки и громко хлопают элероны. Тяжелые волны тянутся к нему, пытаются схватить, сломать, скомкать, раздавить, стереть эту красную кляксу с зеленой безбрежности. Но маленький самолетик ускользает от них, ловко уворачивается, и море в бессильной злобе плюет ему вслед соленой пеной.

Поджав колени к груди, Клара сидит на верхнем крыле биплана. Она выбрала не самое удачное место, однако, как бы ни трясло, как бы ни мотало самолет, как бы сильно он ни кренился то в одну, то в другую сторону, ей легко удается оставаться на месте. Давным-давно на ярмарке в Лос-Франка златозубая цыганка-гадалка разложила перед Кларой огромные, как книжные страницы, карты и сказала сиплым, прокуренным голосом:

– Я не вижу Повешенного. Твоя смерть – от воды…

Видимо, не в этот раз.

Со всех сторон, куда ни глянь, – море, море, и ничего, кроме моря. Нет даже намека на темную полоску земли на горизонте. Куда летит маленький биплан – не поймешь, а со стороны может показаться, будто он и вовсе застыл на месте.

Море внизу шепчет миллионами голосов, их так много, что они сливаются в монотонный гул. Отдельных слов не разобрать, но все же Кларе кажется – она почти уверена, – что среди мириада голосов она различает один знакомый:

– Да что ты так дрожишь, слабак? Стреляй уже, и покончим с этим…

Клара вздрагивает. Отец?! Но его здесь нет, откуда ему здесь взяться? Здесь нет солнца, нет виноградников, нет кипарисов, тонких, как церковные свечки…

– Что это за море? – спрашивает Клара.

– А я откуда знаю? – ворчит Клякс. – Я не знаток географии, а здесь и географии-то никакой нет. Море Боли? Море Слез? Море Бесконечного Горя? Называй как хочешь – ему все равно.

– Море Слез, – эхом повторяет Клара.

Кончиком языка она проводит по губам и чувствует соль. Сколько же было пролито слез, чтобы по капле до краев наполнить эту бездонную чашу? Сколько же горя оно вместило и сколько вместит еще? И какие чудовища таятся в его глубинах? Клара вспоминает огромный, подернутый мутной поволокой глаз, смотрящий на нее из бездны, и вздрагивает. Она не сомневается, что Он до сих пор следит за ней. А когда Клара смотрит на море, то замечает, как под волнами скользит огромная тень. Не рыба и не кит, в сто крат больше любой рыбы и любого кита, настолько большая, что это почти невозможно представить. Кто бы это ни был, Он рядом. Клара отворачивается: рядом – это еще не здесь.

Ветер бьет в лицо, тонкая тельняшка пузырем вздувается на спине. Но холода Клара не чувствует: ее переполняют ярость и злость, а еще контрапунктом в причудливой фуге – любовь. Вместе они согревают ее лучше самой теплой одежды, сильнее, чем сытный ужин и крепкое вино. Она не понимает, как можно испытывать эти чувства одновременно, но так оно и есть, и одно невозможно без другого.

Ее спутники – как много их вдруг стало! – устроились в двух кабинах биплана. И как только они смогли там уместиться? Четыре мыши в потертых шинелях и островерхих касках времен минувшей войны пытаются управлять самолетом. Пытаются – ключевое слово. На самом деле мыши просто дергают рычаги, щелкают переключателями, стучат коготками по циферблатам таинственных датчиков, толкаются, ругаются и спорят. Что бы они ни делали, на полете это не сказывается. Самолет летит так, будто им управляет кто-то извне… И куда же он летит?

Клара смотрит на мальчика с темными волнистыми волосами и лицом ангела со старинной миниатюры. Она не знает, как его зовут, но знает, что этот мальчик – друг Флипа, а значит, он и ее друг. Двумя руками мальчик пытается удержать высокий, как паровозная труба, шелковый цилиндр в красную и белую полоску. А в какой-то момент он сдергивает диковинную шляпу с головы, и из тульи, как из хлопушки, бьет фонтан мелко нарезанной цветной бумаги. Ветер подхватывает это конфетти и швыряет на откуп бурному морю. Клара на лету ловит яркую полоску бумаги и читает отпечатанное на ней слово: Арти-Шок. Клара отпускает бумажку, и та птичкой уносится вслед за своими товарками.

– Как же это красиво! – ехидно замечает Клякс. – Теперь я понимаю, что значит бросать слова на ветер.

Клара пропускает его замечание мимо ушей, продолжая разглядывать людей в кабине. Эта женщина, певица по имени Ивонн… Откуда она взялась? На каком повороте она присоединилась к их компании? Клара не помнит. Но сейчас Ивонн здесь, с ними.

Свесившись из кабины почти по пояс, Ивонн глядит на бурлящее под ними море. На ней блестящее темно-зеленое платье с открытой спиной и плечами, и кажется, будто певица того и гляди выскользнет из своего наряда, как рыбка. Или же – это сравнение кажется более уместным – как змея из старой кожи. Клара смотрит на алебастрово-белую спину, на мягкую дорожку позвонков, на плавный изгиб лопаток – они дрожат, будто бы певица пытается расправить невидимые крылья. Со своего места Клара не может разглядеть деталей, но Ивонн то ли кричит на море, то ли ее просто тошнит.

Клара ей не доверяет. Эта Ивонн слишком красивая: стройная, с идеальной фигурой и благородным лицом, она из той породы женщин, чей профиль в путь отправляет сотни кораблей. На ее фоне Клара чувствует себя нескладной замарашкой. Она думает о том, что у нее слишком узкие бедра, слишком маленькая грудь и неоправданно острый нос, и волосы у нее не лежат такими красивыми волнами, а топорщатся во все стороны, как перья на мокрой вороне. Все это ее раздражает – никогда прежде подобные мысли не приходили ей в голову, а здесь и сейчас они должны волновать ее в последнюю очередь. Так в чем же дело?

Клара смотрит на Флипа – тот что-то говорит мальчику в шляпе, но, почувствовав ее взгляд, поднимает голову. Когда их глаза встречаются, это словно электрический разряд. Флип ничуть не похож ни на прекрасного принца, ни на героя-любовника из сопливых дамских романов. Виноватая улыбочка, взгляд, как у заблудившегося щенка, дурацкие тонкие усики, будто нарисованные чернилами… Но когда они смотрят друг на друга, у нее перехватывает дыхание, дрожь по телу от макушки до самых пяток, ей хочется кричать…

Вместо этого Клара хмурится и скрипит зубами. Она слишком далеко, а раскрасавица Ивонн – слишком близко. Того не замечая, Флип то и дело задевает певицу то рукой, то плечом, а для Клары это все равно что раскаленные иголки под ногти. Она что, ревнует? Ну да, разумеется, она ревнует – ко всем и ко всему. Если бы место красавицы-певицы заняла уродливая старуха-ведьма с бородавками на носу и отвисшими грудями, Клара бы ревновала ничуть не меньше. Она же катлинка, в конце концов, а когда дело касается любви, настоящая катлинка – жадная собственница. Если он еще раз до нее дотронется…

Клара проводит пальцем по горлу – недвусмысленный намек, но глупый Флип его не понимает. Он машет рукой, радостно улыбаясь.

– О-о-о! – стонет Клякс. – Прошу, избавь меня от этого! Меня тошнит. Был бы у меня рот и желудок – блевал бы не переставая.

– Избавить? Я могу, – отвечает Клара, улыбаясь Флипу в ответ. – Хочешь, я выброшу тебя в море?

Клякс бубнит что-то неразборчивое, но, похоже, купаться в Море Слез ему неохота.

Клара снова оглядывает своих спутников. Вот они все – артисты ее труппы. Даже эта Ивонн: Клара ей не доверяет, но знает, что без нее нельзя. Уже сейчас они могут устроить неплохое Представление. Им не хватает только слона, но придет срок, и слон появится. Отбивая поклоны, он выйдет на арену, и тогда…

Над поверхностью волн показывается гигантский плавник, вспарывает море как гигантским ножом. Белесые костяные шипы поднимаются вверх, каждый высотой с пятиэтажный дом, а между ними натянуто трепещущее зеленое полотнище – всё в опаленных дырах и темных пятнах. Узор из пятен и дыр причудливым образом складывается в огромный портрет: одутловатое лицо, выпученные глаза, жабья ухмылка, щеки как бульдожьи брыли… Ну как же без него? Вот он, снова здесь, Господин Президент Республики собственной персоной. Неужели кто-то всерьез думал, что они от него избавились? Рот Господина Президента распахивается, толстые губы шевелятся, и Клара не слышит, но чувствует его клич:

– Порка и Цветение! Цветение невозможно без Порки!

Мыши верещат и дергают рычаги управления. Красный биплан мечется над морем, как испуганная чайка. Самолет заходит на крутой вираж, едва не задевая хвостом колоссальный плавник. Президент Республики поднимает руку, чтобы прихлопнуть назойливую красную муху… А затем Чудище уходит на глубину, оставляя длинный след из седой пены.

– Черт! Черт! Черт! – верещит Клякс. – Черт! Он чуть не схватил меня! Черт! Черт!

Внизу красавица Ивонн поднимает голову.

– Не поминай Черта, – говорит она. – А то он может и услышать.

Клара не понимает, то ли это присказка такая, то ли Ивонн говорит абсолютно серьезно. Но она вспоминает Черта – куклу-каприччо с ярко-красной головой и нелепым трезубцем в руках. В уличных спектаклях на ярмарочных площадях этот Черт всегда оказывается в дураках, но на самом деле он далеко не так прост, как хочет казаться.

Биплан по спирали набирает высоту. Медленно, но все выше и выше. Море отдаляется, только Клара все равно не видит ни берегов, ни острова, ни одинокой скалы, ни белого паруса на горизонте.

А затем – грохот и плеск, словно в мутные воды обрушилась целая гора. Клара опускает взгляд и видит, как из бездны вновь восстает Чудовище.

Оно поднимается вертикально вверх, словно гигантская крепостная башня, вырастающая из пучины. Только вместо каменной кладки сверкает серебристая чешуя, а вместо площадки с бойницами – бугрящаяся шипами, рогами и наростами голова. Это не рыба, не зверь и не ящер. Чудище будто сшито из кусков разных тварей. Сшито грубо, неумело, на суровую нитку, оно похоже на порождение самых грязных фантазий сумасшедшего вивисектора. Выпуклые шары глаз затянуты мутной пленкой, вытянутое рыло морщится и дрожит, и, глядя на него, Клара понимает, что уже видела эту тварь раньше. Давным-давно, в Лос-Франка, в монастыре Святой Августы, на раскрашенной гравюре в толстой старинной книге. Помнит она и подпись под этой гравюрой, сделанную витиеватым шрифтом: Левиафан, аки Зверь Бездны…

Напугать и без того запуганного ребенка несложно. Много долгих ночей Клара не смела сомкнуть глаз, зная, что там, за границей сна, ее ждет Чудовище, чье единственное предназначение – губить людей, ввергать их в бездну, из которой нет возврата. А теперь Зверь настиг ее снова, и Клара начинает шептать слова, которые спасали ее тогда и, может быть, спасут сейчас:

– Святая Августа, спасительница и заступница, храни меня от зла мира сего, направь пути мои и укрепи руку мою…

– Держись! – верещит Клякс.

Самолет уходит в крутое пике. А Левиафан распахивает пасть, полную острых кривых зубов. Он все ближе, он неотвратим, как снежная лавина.

Мотор самолета кашляет, чихает – и замолкает. Из-под крышки капота валит черный дым, деревянный пропеллер некоторое время вращается по инерции, но в итоге останавливается. На бесконечно долгое мгновение самолет застывает в одной точке, точно бабочка, наколотая на невидимую булавку.

– Вот и все, братец, – говорит одна из мышей другой. – Долетались.

– Ну что тут поделаешь? – Другая мышь поправляет сползающий шлем. – Небо не терпит слабаков.

Левиафан поднимается все выше, либо это самолет падает ему навстречу. Все смешалось и перепуталось. Острые клыки вырастают грязно-белым частоколом. Клара глядит прямо в глотку, но видит лишь пугающую черноту. А затем огромные челюсти смыкаются с грохотом и громом. Меркнет свет, и маленький биплан, кружась и кувыркаясь, как брошенный из окна окурок, проваливается в чернильную бездну. Он падает, падает, падает и…

Клара вскрикнула и открыла глаза. Далеко не сразу она сообразила, где находится, и только хлопала глазами на обстановку: продавленный диван, рядом столик, заваленный бумагами, а чуть дальше высокое окно, за которым расплескалась желто-серая ночь. Это же комната мадам Буше! Ничего не изменилось с того момента, как Клара была здесь в последний раз – несколько часов и целую жизнь назад. Всё та же осыпающаяся побелка, всё те же фарфоровые статуэтки кошек на полках и всё тот же устойчивый запах, въевшийся в обои… Вот только где же сама хозяйка?

Клара напрягла память. Ну да, конечно! Они уложили ее в смежной комнате, заставив выпить две таблетки снотворного. Майор Хенкель сказал, что это лошадиная доза, но в случае с мадам Буше мелочиться не стоило.

Макс оказался прав: таблетки подействовали быстро, и мадам Буше, едва добравшись до кровати, тут же отключилась. Пожалуй, это слово было более уместным, чем простое «уснула». Впрочем, каким бы крепким ни казался ее сон, Клара не рискнула оставлять ее одну и устроилась в соседней комнате. Сама она спать не собиралась: слишком многое нужно обдумать, понять и осознать. Столько мыслей, что если не привести их в порядок, то голова лопнет, как дыня под жарким солнцем… И когда она умудрилась задремать?

Клара потянулась и тут же поморщилась. Ощущения были не из приятных – будто ее искусали муравьи. Она уснула сидя, а в итоге у нее затекла шея, так что головы не повернуть. К тому же что-то мягкое, тяжелое и живое давило на колени. У нее на ногах устроилась толстая белая кошка с самым что ни на есть хозяйским видом, урча так, что, наверное, было слышно с улицы. Мерное тарахтение походило на звук работающего мотора. Стоило Кларе чуть пошевелиться, как кошка тут же проснулась и уставилась на нее с недовольным видом. Мол, как она посмела ее потревожить? К несчастью для кошки, Клара принадлежала к той редкой породе людей, на которых кошачий гипноз не действует. Пыльные улицы Лос-Франка кишмя кишели бродячими котами, и тут волей-неволей выучишь их трюки и уловки. На сердитый кошачий взгляд Клара ответила еще более сердитым, а переиграть ее в гляделки еще никому не удавалось. Кошка отвернулась, и Клара без малейших угрызений совести согнала ее.

– Дурной сон?

– Что?

Флип сгорбившись сидел в кресле с покатой спинкой. В руках – огрызок карандаша и четвертинка бумаги, на коленях – толстая бухгалтерская книга, которую он использовал вместо планшета. Вид у него был помятый, волосы топорщились, будто он очень долго и очень старательно взъерошивал их для надлежащего эффекта.

– Я спросил: тебе приснился дурной сон? У тебя было… хм… такое выражение лица, будто тебе снится кошмар. Я хотел тебя разбудить, но…

– А ты, значит, смотрел, как я сплю?

– Вроде того.

Клара смутилась и отвела взгляд. Разговаривать о снах ей не хотелось, тем более что она уже и забыла, что именно ей снилось. Помнила только, что во сне она куда-то падала… Сны про падения ей часто снились в детстве, а мать говорила, что это потому, что она растет во сне. Клара так и не поняла, какая тут может быть связь, а теперь и не спросишь.

– Я долго спала?

Флип пожал плечами.

– Не очень. Но… Честно говоря, я и сам немного задремал.

– Но я же не храпела? – напряглась Клара.

– Лично я ничего такого не слышал, – соврал Флип.

– Ага… – И Клара поспешила сменить тему: – Что ты пишешь?

Флип глянул на исчирканную листовку.

– Ах, это… Сложно сказать. Слова? Только слова – это не главное. На самом деле, они всего лишь оболочка, чтобы удержать… что-то еще. Они как чашка или бокал, но важна ведь не сама чашка, а то, что в нее налито.

Клара нахмурилась. Возможно, спросонья, но она плохо понимала, о чем он говорит.

– В одну и ту же чашку можно налить что угодно, – сказала она. – Можно какао, а можно и вино.

– Именно так, – просиял Флип. – Но что бы ты туда ни налила, оно примет форму чашки.

Клара запуталась еще больше.

– Так это стихи? – Она кивнула на листовку.

– Еще нет, – вздохнул Флип. – И уже да. Слышала поговорку, что внутри каждого камня заключена статуя, нужно только очистить ее от всего лишнего? И со словами то же самое: внутри каждого заключена поэма, миллионы поэм, на самом деле, я же просто пытаюсь их освободить.

– А зачем?

– То есть?

– Ну, какой в этом смысл? Для чего это нужно? – Заметив тень разочарования во взгляде, Клара поспешила пояснить: – Я просто пытаюсь понять.

Недосказанное «тебя» повисло в воздухе, как облачко сигаретного дыма. Флип уставился в некую точку над головой Клары и долго молчал, но она умела ждать. Когда же он вновь заговорил, его голос изменился: пропали извиняющиеся нотки, он зазвучал жестче и тверже и в то же время задрожал, как вибрирующая стальная струна.

– Понимаешь, мир – довольно жестокое и несправедливое место. В нем столько боли и слез, что можно захлебнуться и сойти с ума, и тогда останется один только выход: шагнуть в раскрытое окно или спустить курок у виска. Но в то же время он невероятно прекрасен: здесь есть и танец осеннего листа, и множество маленьких чудес, и дружба, и любовь. Мир тонет в этой красоте. Одно и другое – всё вместе, без какого-либо порядка, хаос. Но слова… У них есть власть. Они как фонарь в темном ночном лесу: помогают найти в этом хаосе тропинку.

– Куда? – спросила Клара.

– Смотря какие слова, – вздохнул Флип. – Но если слова правильные, они приведут туда, где боли будет чуточку меньше, а красоты немного больше… Да, это дорога без конца, но другого пути я не знаю.

Некоторое время Клара разглядывала свои длинные пальцы. И когда она заговорила, ее голос тоже переменился: в нем не было звенящей убежденности Флипа, а только лишь печаль.

– Моя мама тоже писала стихи. Что-то вроде того. У нас это называется ромали – такое двустишие, описывающее… Не знаю, как лучше объяснить. Застывший момент? Но там важна форма, не только значение, но и звучание слова…

Она наморщила нос, вспоминая строчки, которые не произносила вслух уже много лет и которые к тому же требовалось перевести:

– Так жарко, что цикада уснула на ветке платана. Маленькая лентяйка! Ох… По-катлински это, конечно, звучит совсем иначе.

Флип медленно кивнул.

– Мне нравится катлинский язык – он мягкий и певучий… Как это звучит по-катлински?

Клара прикрыла глаза и повторила «Маленькую лентяйку» на родном языке.

– Действительно, совсем иначе, – сказал Флип, когда она замолчала. – Слов я не понимаю, но… Даже если бы я не знал, про что это стихотворение, все равно можно догадаться, что оно про жару. В нем слышно летний зной. Это твоя мать написала?

Клара вздрогнула.

– Да. Одно из немногих ромали, которые я запомнила… У нее была тетрадь в красивом кожаном переплете, но потом… была война, и мы потеряли куда больше, чем какую-то тетрадь.

Флипу, к счастью, хватило такта промолчать.

– Больше она ничего не сочиняла, – продолжила Клара. – Она говорила, что не видит в этом смысла. Что все ее ромали – глупые игрушки, которые никому не нужны и никому не могут помочь. А потом она умерла.

Клара замолчала. Только сейчас эта мысль пришла к ней в голову, словно этот ночной разговор открыл ей глаза на вещи, которые она до сих пор отказывалась замечать. Клара вспомнила бледное, осунувшееся лицо матери, страшно похожее на череп, обтянутый сухой кожей, вспомнила ее пустой взгляд в потолок…

– Когда она перестала писать стихи, она умерла, – сказала Клара, глядя на Флипа, но будто бы сквозь него. И тут же вскинула голову, тряхнув рыжей челкой.

– Нет! Не так! Когда она умерла, то перестала писать стихи.

Флип перевел взгляд на книгу у себя на коленях, на исчирканную листовку, на карандаш, который он продолжал вертеть в пальцах, и что-то быстро написал в верхнем углу.

– Как звали твою мать? – спросил он.

– Ампаро. Ампаро Сильва.

Флип добавил еще два слова и только после этого поднял глаза.

– Ты права, но лишь отчасти. Не бывает монеты, у которой одна сторона, и… Не знаю, может, тебе это покажется глупым, наивным, оскорбительным и даже жестоким. Только… Текст всегда важнее контекста: контекст меняется, текст остается. И если поэт вложил в свои строки разум, сердце и душу, он продолжает в них жить. Может быть, случится такое, что я окажусь в твоих краях и меня настигнет жара. И тогда твоя мать скажет мне про маленькую лентяйку-цикаду, и вот я уже с ней спорю или… Прости, если я путано объясняю, но…

Он завелся, говорил запальчиво и отрывисто, будто не поспевал за словами. Лицо раскраснелось, над верхней губой между тонкими усиками выступили бисеринки пота. А Клара смотрела на эти крошечные жемчужины и дивилась своим мыслям, настолько неуместным в такие времена.

– Путано, да, – продолжал Флип, ничего не замечая. – Но это так. На прошлой неделе я зашел в рыбную лавку, хотел что-нибудь прикупить к ужину. Я смотрел на треску на прилавке, на ее унылую морду и думал: а ты ведь прав, дружище Фласк, и впрямь чудовищные твари…

– Чудовищные твари? – Клара вздрогнула. По спине пробежал холодок, словно кто-то подбросил ей за шиворот льдинку. – Какие еще твари?

– Это из поэмы «Одиночество кальмара». Известно всем, что в Океане живут чудовищные твари[1]… Фласк, конечно, был дрянным поэтом, но кое-что он подмечал верно.

С треском карандаш в его пальцах сломался, и Флип уставился на него, не понимая, как такое могло случиться. Клара сжала кулаки. Чудовищные твари? В Океане?

– Ты знаешь, где находится ближайшая церковь?

– Что? – захлопал глазами Флип. – Ближайшая? Думаю, это собор Святого Мартина, выше по каналу. Тебе зачем?

Клара отвернулась к окну, чтобы он не видел ее посеревшего лица.

– Скоро утро. Я должна успеть на мессу.