Грохочут литавры, бьют барабаны, ревут медные трубы, визжат скрипки и альты, блеют кларнеты и хрипло ухает бас… Это не музыка. Это давно уже не музыка: в ней нет ни мелодии, ни гармонии, ни ритма. Но это и не какофония, в ней есть особый смысл. И единственное слово, способное как-то описать этот звуковой хаос, – это дыхание. Клара не в состоянии даже вообразить, кто именно может так дышать, но чувствует его присутствие везде и всюду, так, словно бы этот кто-то целиком заполняет собой окружающее пространство. По сути, он и является этим пространством… Клара ощущает себя крошечной рыбешкой, которая пытается постичь океан: она внутри него, а он внутри нее, наполняя ее с каждым вдохом; она всего лишь малая его часть, но в то же время включает в себя его целиком.
Пространство закручивается безумной спиралью вращающихся галактик, стремясь сомкнуться в одной точке, и в какой-то момент Клара вновь осознает себя как единое целое. Она стоит на маленькой площадке, на вершине длинного раскачивающегося шеста. Перед ней дрожит туго натянутый трос, стальная струна, ведущая в темноту. Внизу, бесконечно далеко внизу, подобный потерянной золотой монете, желтеет круг цирковой арены. Но вниз смотреть нельзя… Одного взгляда достаточно, чтобы у нее перехватило дыхание, замерло сердце, а все мышцы задрожали от внезапной слабости.
«Не смей опускать взгляд, маленькая поганка! – звучит в голове скрипучий голос Беркуччи, и он неотличим от голоса Клякса. – Смотри, куда идешь! Будешь смотреть вниз, значит, пойдешь вниз!»
И Клара, послушная ученица, делает все, как велит учитель. Она поднимает взгляд, она смотрит вперед, и только вперед, туда, куда ведет натянутая струна каната.
Дрожащие лучи софитов мечутся под куполом циркового шатра, скрещиваются, точно шпаги в поединке, пока наконец не останавливаются, поймав в круги света две точки: Клару, стоящую на своем шесте, и большеголовую Смерть, застывшую на другом, но точно таком же шесте и в точно такой же позе. Словно они являют собой отражения друг друга в причудливом кривом зеркале, существуя одновременно и вместе, и сами по себе. Когда Клара трогает носком тонкий стальной трос, проверяя натяжение, Смерть со скрупулезной точностью копирует ее движение. Клара усмехается, оценив простоту и красоту этой метафоры: если ты идешь навстречу смерти, смерть пойдет навстречу тебе, а на канате с ней никак не разминуться… Но как же иначе? Этот танец можно станцевать лишь с одним-единственным партнером.
Клара раскланивается перед невидимыми зрителями (то же самое делает и Смерть), затем она вытягивается по струнке и, раскинув руки, делает первый шаг. За ним еще один и еще… Она идет, не опуская головы, она смотрит только вперед – в черные глаза приближающейся к ней Смерти. Еще шаг…
– А тебе не кажется, – говорит Смерть, – что это банально и скучно?
– В самом деле?
– Вот с полетом из пушки на Луну было куда интереснее. Взрывы, драма, спецэффекты, политическая сатира и толика богохульства – вот это было настоящее Представление! Или когда на арену вышел слон… А что в финале? Простая прогулка по канату? Номер из дешевого шапито!
Смерть идет по канату, слегка приплясывая, нисколько не заботясь тем, что нужно держать равновесие. Порой кажется, что кукла сейчас упадет – перекувыркнется через огромную голову и полетит в бездну. Но Смерть раз за разом проявляет чудеса изворотливости и остается на месте. Смерть умеет танцевать.
– И что же ты предлагаешь? – говорит Клара.
– Как будто это мой бенефис! Ну ладно, так и быть… Как насчет того, чтобы немного оживить номер? Прошу прощения за грубый каламбур.
Нарисованный череп скалится нарисованными зубами, а в нарисованных черных глазницах вспыхивает и тут же гаснет нарисованное алое пламя.
– Что? – Клара чуть не сбивается с шага. Она не понимает, к чему клонит Смерть, но нутром чует подвох. Не стоит играть в игры со Смертью: он всегда выигрывает.
– Ну, допустим, – говорит Смерть, – что ты еще умеешь, кроме как ходить по канату? Жонглировать, так ведь? Как насчет того, чтобы добавить в выступление еще и этот элемент?
И прежде чем Клара успевает хоть что-то сказать, он извлекает откуда-то охапку ярко-красных мячей, каждый размером с апельсин, и подбрасывает в воздух. От сильного толчка натянутый трос ходит ходуном, и Клара вынуждена остановиться, чтобы удержать равновесие. Мягкие тапочки с натертыми мелом подошвами остаются на канате, сердце рвется из груди. А Смерти все нипочем. Стоя на одной ноге, он ловит подброшенные мячи один за другим, и только самый последний проскальзывает мимо его пальцев и исчезает где-то далеко внизу.
– Оп! – восклицает Смерть, провожая мячик взглядом. – Надо же, какая жалость! Не удержал… Как думаешь, кто бы это мог быть?
– Кто бы это мог быть?! – цедит сквозь зубы Клара, и бешено колотящееся сердце сбивается с ритма. Дурной знак, когда балансируешь над бездной на тонкой проволоке.
Смерть разводит руками с зажатыми в них мячами.
– А ты думала, все будет легко? Ну нет, дорогуша, играть – так по-крупному. Иначе какой в этом смысл? Хм… Кажется, это была та глупая старушенция, любительница старых песен, оперная дива. Долго же она от меня пряталась! Поди, и забыла, что именно я чемпион по пряткам. Кстати, напомни потом рассказать историю: о человеке, который решил спрятаться от меня в подземном бункере, – очень смешная.
– Старушенция? – Клара вздрагивает. – Оперная… Госпожа Торрес?! Ты ее…
– Я?! Ну что ты! Что ты! За кого ты меня принимаешь? Всему виной возраст, слабое сердце, почечная недостаточность и кровоизлияние в мозг. А видела бы ты ее легкие! Кровавая губка… Так что, может, оно и к лучшему? Как думаешь?
Клара молчит и только скрипит зубами. Смерть перебирает красные мячики в руках.
– Впрочем, мы же можем поиграть и без нее, не так ли? – говорит он. – Итак, посмотрим, кто тут у нас есть? Как насчет старика? Тоже любил со мной поиграть, и что получилось в итоге? Хроническая бессонница, язва, артрит и, опять-таки, в хлам изношенное сердце. Почему никто не бережет сердце? Чем оно вам так не угодило? Вот если бы у меня было сердце…
Клара еще крепче стискивает зубы. А перед мысленным взором встает образ уродливый и жуткий: перекошенные лица, сплетенные тела, поднимающиеся и опадающие в мерном ритме… Сердце. Это из-за него она здесь, потому что должна… Что? Кого-то найти и кого-то вернуть. Кого-то, кто ждет ее на другом конце натянутого каната. И если она только сможет пройти через…
– Вот с него и начнем, – говорит Смерть. – Держи!
И он кидает ей красный мячик. Она ловит его не задумываясь, просто потому, что так нужно, и, как только пальцы касаются упругой резины, в голове вспыхивает имя: Максимилиан Хенкель, Макс… Печальный и добрый старик, живущий странными мечтами и страшными воспоминаниями.
Но Клара не успевает понять и осознать, что все это может значить, а Смерть уже подбрасывает новый мяч.
– Так, а здесь у нас кто? Барышня сомнительной репутации, вроде бы ничего серьезного: пара переломов, многочисленные ушибы. Но если повернуть этот кусочек кости… Лови!
И Клара ловит брошенный ей мяч. Сесиль. Отважная Сесиль, совсем еще девчонка, но… Но теперь у нее заняты обе руки, а Смерть уже поднимает третий мяч.
– А здесь у нас, кто бы мог подумать, поэт! Самый настоящий! Ох! Люблю я поэтов! Уж я, как никто, умею делать их великими! Итак…
Он швыряет ей мяч. У Клары нет выбора: она должна подбросить мячик Макса, чтобы поймать летящий мячик Этьена. Ей приходится начать жонглировать.
Из темноты зрительного зала доносится громкий вздох, но не поймешь, означает ли он страх, облегчение или же это дань уважения ее ловкости и таланту. Клара стоит на канате, Клара жонглирует мячами, и ни о чем другом она не в состоянии думать. Только бы не оступиться, только бы не уронить…
– Неплохо, неплохо. – Смерть качает белой головой. – Троих ты удержала, а как насчет четвертого? Вот, например, мужчина в самом расцвете сил, с отличной родословной, здоров как бык… Но что это у нас? Какой симпатичный тромб, того и гляди оторвется… Оп!
Клара ловит четвертый мячик. Сильвия… Но вслед за именем и образом ухмыляющегося бородача совсем иная мысль приходит в голову. Точнее, это число. Шесть. Ровно шесть предметов она способна, жонглируя, удержать в воздухе. Всего шесть, и ни одним больше. Сколько бы Беркуччи ни говорил ей, что между шестью и десятью нет никакой разницы, сколько бы ни костерил ее кривые руки – перейти эту границу Клара не смогла. Всего шесть, значит, осталось еще два… А мячиков в руках у Смерти куда больше. Он как будто знает ее секрет и смотрит на нее с навечно застывшей ухмылкой. Скоро ей придется выбирать…
Смерть бросает ей еще один мячик – Раймон; и тут же следом – Тереза Аркана. Выбор отнюдь не случайный. Если подумать, среди этих мячей, которые она подбрасывает и ловит, подбрасывает и ловит, нет никого, кто имеет для нее особенное значение. Это не Дафна, не мадам Буше, и это не Флип. Смерть загоняет ее в эту ловушку: пытается заставить думать, что есть жизни важнее прочих. Старик Максимилиан – он ведь и так уже одной ногой в могиле, или же Раймон, которого она едва знает и с которым не перемолвилась и дюжиной слов. А на другой чаше весов…
– Ой! Ты только посмотри, кто тут у нас. Маленькая белобрысая девочка, еще вся жизнь впереди. И, как я погляжу, кровная родственница. Как же она в тебя верит, как же на тебя надеется… Ну так что, сможешь ее удержать?
Ловушка. Подлейшая из всех возможных ловушек, ибо какой бы выбор она ни сделала, сам факт этого выбора означает окончательный и бесповоротный проигрыш. Шаг туда, откуда не может быть возврата: сделав его лишь раз, невозможно остановиться. Но самое мерзкое здесь то, что даже попытка избежать этого выбора ведет в бездну – как в прямом, так и в переносном смысле. Смерть исподволь подталкивает ее именно к этому решению и делает это весьма умело. Натянутый канат такой тонкий – ей всего-то и нужно перестать удерживать равновесие, отпустить всё и сразу, сдаться…
Но именно тогда Клара вспоминает крошечную комнатушку в гостевом доме в Лос-Франка. Вспоминает женщину с изможденным лицом и остекленевшим взглядом, которая лежит, уставившись в потолок, и у которой не осталось сил даже на то, чтобы сказать последнее «Я люблю тебя». Сдаться – такое простое и такое заманчивое решение, такое льстивое и такое утешительное… И лживое насквозь.
Клара встряхивает челкой и смотрит на самодовольную ухмылку Смерти. Он и в самом деле думает, что победил. Он никогда не проигрывает. Глядя на Клару пустыми черными глазницами, Смерть поднимает красный мячик, примеряясь для нового броска.
– Стоп! – говорит Клара и вскидывает руки.
В тот же миг все подброшенные мячи останавливаются. Зависают в воздухе так, будто время для них остановилось. Впрочем, к тому, что происходит здесь, слово время не применимо. А Клара, демонстративно заложив руки за спину, уже нисколько не заботясь о том, чтобы пытаться удержать равновесие, идет вперед. Идет легко, не страшась того, что может не удержаться, оступиться и упасть. Нет, не может.
И Смерть, глядя на нее, неуклюже пятится. Разумеется, маска-череп не выражает никаких эмоций, но Клара даже не сомневается, что Смерть растерян, сбит с толку и попросту напуган.
– Эй! Эй! – говорит он. – Так нечестно! Это не по правилам! Я буду жаловаться, я…
– Вот как? – усмехается Клара. – В самом деле? Да кто ты такой, чтобы мне указывать?
Смерть пытается выпрямиться, пытается казаться выше и больше, чем он есть на самом деле, но видно, как его трясет и шатает.
– Я – неизбежность, – говорит он. – Я тот, кто приходит всегда. Я финальная точка, после которой нет ничего.
Клара насмешливо склоняет голову набок.
– Да ладно врать-то, – говорит она. – На самом деле ты просто глупая, пустоголовая кукла. Ты и все твои приятели – дурные, никому не нужные идеи. Только и умеете, что врать да все портить. Жалкие паразиты. Так что пошел прочь с дороги.
– Да как ты смеешь принижать мою…
– Брысь. Это мое Представление. И только я решаю, каким ему быть.
Смерть трясет большой белой головой, Смерть тянет к ней руки, Смерть скалится нарисованными зубами… И падает вниз с каната, кувыркаясь в воздухе, постепенно превращаясь в крошечную, ничего не значащую точку. Или запятую, как знать? Клара даже не глядит ему вслед. Не к лицу катлинке оглядываться на смерть.
Она идет все быстрее и быстрее, совсем не думая о том, что под ногами у нее не твердая земля, а тонкий стальной трос. А когда, спрашивается, было иначе? Главное, что она идет красиво, почти летит, как птица, и ей вслед, пусть и с некоторым запозданием, звучат аплодисменты.
Канат заканчивается. Клара останавливается на маленькой круглой площадке у шеста, оглядывает темный зал и…
Ничего не происходит. Ничего не меняется. Вокруг нее все тот же темный зал, и все те же невидимые зрители внимательно глядят на нее из темноты. Они всё еще чего-то ждут. Представление закончилось – Клара знает об этом и чувствует это. Но это еще не конец. Должно случиться что-то еще. Что-то, ради чего все это и затевалось. Что-то…
– Эй? – говорит Клара, и ее голос звучит до странного робко и тихо. – Эй! Есть здесь кто-нибудь?
Никто не отвечает. Все звуки давно стихли: не слышно ни безумной музыки, ни взволнованных шепотков из зала.
– Эй! Ты здесь? Ты слышишь меня?
Нет ответа. Клара берется за металлический шест и легко соскальзывает вниз, на желтую арену. Но и здесь ничего не меняется. И никого нет рядом.
Где все? Куда подевались Этьен и Ивонн и другие члены ее труппы? Где слон Соломон? Слона не так легко спрятать, но он пропал. Так же, как и ворчливый Клякс, и мыши, и… Сердце сжимается в груди. И Флип. Даже его нет рядом. Она здесь одна, совсем одна.
Клара опускает взгляд и долго-долго смотрит на свои руки, смотрит на узкие кисти и длинные пальцы, смотрит на изогнутый белесый шрам на безымянном, похожий на дурацкую улыбку на нарисованной рожице. Она здесь совсем одна… Она победила Смерть, она прошла этот путь до конца, но лишь затем, чтобы… Снова, снова, снова, всегда.
Но навстречу этой мысли рвется совсем другая. И в ней заключен ответ на незаданный вопрос, который она уже столько раз получала, скользя по бесконечной спирали этого Представления, раз за разом возвращаясь к одной и той же точке. Никто никогда не бывает один, даже если он… Клара поднимает взгляд. Она смотрит на сгустившуюся над головой тьму, не пытаясь и не надеясь хоть что-либо увидеть.
– Ты здесь? – спрашивает она. – Ты видел мое Представление? Тебе понравилось?
Но поскольку ей этого мало и это вовсе не то, что она хочет знать на самом деле, Клара спрашивает снова:
– Но зачем? Какой во всем этом смысл?
Она не ждет грохочущего гласа с небес, не ждет вспышек молний и огненных букв, не ждет знамений, знаков и воплощений. И ответ, который она получает – на самом деле еще до того, как звучит вопрос, – невозможно выразить и передать словами. Этот ответ включает в себя и стройные ряды виноградников, и тонкие кипарисы на холме, и мокрые крыши, и безбрежное море, и кролика из мыльных пузырей, и птичий щебет Дафны, и виноватый взгляд мадам Буше, и Люсьена на ступенях лестницы в Подвал, и печальную улыбку Флипа, готового прыгнуть навстречу свиньям Бальяско, и еще много того, чего никогда не было, но, может быть, когда-нибудь будет, а может – не будет никогда. Он включает в себя картины и книги, стихи и сказки, хлеб, и вино, и сыр. Он включает в себя горячее сплетение обнаженных тел, стоны и хриплый смех. Он включает в себя баррикады на узких улицах, пенящиеся кровавые лужи на мостовой и бесконечные ряды бараков за колючей проволокой, глубокие рвы, до краев наполненные изможденными и переломанными телами. Черный дым из высокой кирпичной трубы и оглушительный стук в дверь черной безлунной ночью. Бесконечную вереницу людей с одинаковыми пустыми лицами, бредущих на зов фабричного гудка. Костры из книг, горящие на площадях, и безудержный пьяный смех. Он включает в себя каприччо – новая игра, но всё те же безумные маски и пустые головы. И опять, и опять, и снова, и снова… А еще там есть хмурая темноволосая девочка, которая, болтая ногами, сидит на заборе, раскрашенном во все цвета радуги, и смотрит на птиц на ветвях старого дерева. Допустим, их меньше чем шесть, но не пять, не четыре, не три, не две и не одна…
– Но… – Клара поджимает губы. – Это все не здесь. Не сейчас. И не там… Это же не неизбежно? Ничего не предопределено. Это же только… сон? Бесконечный повторяющийся сон? А если это всего лишь сон, то, значит, можно проснуться.
На этот раз она не ждет ответа и не спрашивает, чей же это сон и кто именно должен проснуться, поскольку в конечном итоге все едино. Вопрос лишь в том, как это сделать. Ведь для того, чтобы проснуться, должна закончиться ночь, а чтобы закончилась ночь, должно взойти солнце, а чтобы взошло солнце… Ну, где же она?
Слышатся короткие, отрывистые хлопки крыльев, и из темноты стремительной тенью появляется птица – чуть меньше вороны, непропорционально сложенная, с чересчур большой головой и чересчур массивным клювом. Она садится на протянутую руку и насмешливо глядит на Клару круглым желтым глазом, топорщит перья на загривке.
– И чего же ты ждешь? – спрашивает Клара птицу, и та, встрепенувшись, раскрывает клюв.
Поначалу слышатся лишь хриплые булькающие звуки, как будто птица подавилась лягушкой и теперь безуспешно пытается откашляться, но постепенно они становятся громче и громче и обращаются раскатами громогласного хохота. Жуткого? Вовсе нет. Так смеется тот, кто умеет и любит посмеяться от души. Этот смех заливает собой всё и вся, он наполняет пространство и время. Клара уже не слышит его, но ощущает всем телом, как будто она и сама стала частью этого смеха.
Она смотрит на черное небо – а может быть, на черный полог шатра – и видит, как по краю тот окрашивается бледно-розовым, и этот цвет обращается в свет, который становится все ярче и ярче, пока наконец не появляется солнце. Пока не начинается рассвет. И вслед за кукабаррой Клара начинает смеяться. Она хохочет так, что у нее начинает колоть в боку, так, что саднит в горле, а из глаз текут слезы. Так, что от ее смеха весь мир разлетается миллиардами сверкающих осколков и не остается ничего, кроме нее, ее смеха и восходящего солнца.