Чем бы Оно ни было, Оно было живое. И долгое время, целую вечность, это была единственная мысль, которая хоть как-то держалась у нее в голове: живое, cuerlva, оно, cuerlva, живое, оно… А все прочие мысли одну за другой смывали волны ужаса, паники и отвращения. Клара тонула в них, как в бурном море, захлебывалась, погружаясь в жуткую бездну. Живое. Оно живое…

Смотреть на то, что открылось ее глазам, было невозможно, но и отвести взгляд Клара оказалась не в состоянии. Словно бы кто-то зажал ее голову в невидимых тисках, вынуждая смотреть и смотреть на… Оно живое… Но что это?!

Общая картина никак не складывалась. Мозг отказывался воспринимать ее целиком, есть предел любому ужасу и отвращению. Клара словно бы разглядывала написанную маслом картину со слишком близкого расстояния и видела лишь отдельные мазки. Только эта картина была написана не красками, а сплетенными, слившимися и сросшимися частями человеческих тел. Вот перед ней широкое расплывшееся лицо Президента – его рот широко раскрыт, и из него торчит ладонь с короткими толстыми пальцами. Вот рука, вывернутая под неестественным углом и по запястье погруженная в колышущийся дряблый живот… Еще одно лицо Президента: зубами он впился в широкое бедро, а в пустые глазницы вонзились скрюченные пальцы… И подобных деталей было много, слишком много, чтобы их мог вместить человеческий разум.

Но хуже всего было то, что это месиво двигалось. Оно копошилось, елозило, колыхалось, разевались рты, сжимались пальцы, руки за что-то цеплялись, плоть врастала в плоть под аккомпанемент чавкающих и хлюпающих звуков.

– Черт! Что это за дрянь?!

Голос Терезы донесся будто с другой планеты, хотя она стояла всего в нескольких шагах. Никто ей не ответил, но именно с ее слов что-то в мире изменилось: остановившееся время наконец сдвинулось с места.

Клара вскинула руки и ладонями зажала рот, только бы не завопить. В тот же миг Ивонн вскочила на ноги и метнулась к Хавьеру, ища защиты; Сильвия, опустив топор, попятился от рухнувшей стены, но запнулся о срубленный стебель и сел на пол. Раймона и Вторника Клара не видела: оба были у нее за спиной, и повернуться не хватило сил. А Флип… Флип не сдвинулся с места: так и стоял, выставив перед собой багор, и лицо его при этом было иссиня-белым. Он что-то шептал, однако Клара не расслышала ни слова, а читать по губам она не умела.

Медленно, словно воздух вокруг нее обратился в густое желе, Клара выпрямилась. Она и сама с трудом понимала, что делает. Любой разумный человек на ее месте бежал бы отсюда со всех ног… Но вместо этого Клара двинулась вперед. На полшага, потом на целый шаг и еще на один. Она шла, и ей казалось, будто на ногах у нее железные башмаки, и с каждым шагом они становились тяжелее и тяжелее. Все ее тело противилось тому, что она делает: мышцы окаменели, колени отказывались сгибаться, она даже дышала через силу, заглатывая воздух, как если бы пила воду. И, возможно, она бы сдалась, остановилась, повернула назад, если бы не вспомнила старую катлинскую сказку о принцессе, которая в железных башмаках взобралась на стеклянную гору… Черт знает, зачем ей это понадобилось. Принцессы из сказок имеют склонность к странным поступкам, но чего им не занимать, так это упрямства. А Клара, как катлинка, не могла допустить даже мысли о том, что другая девица хоть в чем-то оказалась лучше ее.

Флип неожиданно оказался совсем рядом, и Клара схватилась за его руку – так человек на краю пропасти цепляется за самую тоненькую былинку, лишь бы только не упасть. И хотя она изо всех сил сжала пальцы, Флип даже не вздрогнул. Метнув испуганный взгляд в ее сторону, он тут же отвернулся к копошащемуся чудищу…

Или чудищам. Клара так и не поняла, что же представляет собой эта безумная масса из тел Президентов, существуют ли они по отдельности или же обратились в некий единый организм. Она и не собиралась понимать. Она думала лишь о том, где сейчас Дафна и остальные похищенные дети. Неужели они тоже… Нет! Не может такого быть! Это было настолько дико, что даже вообразить не получалось.

– Это… – прошептал Флип.

Он со свистом выдохнул, а затем заговорил сиплым голосом:

– Глазами, обращенными вовнутрь, вывернув кошмары наизнанку, я вижу тела, искаженные перспективой лунного лабиринта. Чередование жизни и смерти в глазах…

Клара даже не поняла, что он лопочет. Стихи?! В самом деле?! Здесь и сейчас он читает стихи? Причем читает так, словно это не просто сплетение слов, а некое волшебное заклинание, которое единственное и способно остановить захватившее мир безумие.

Однако не успела Клара ухватиться за эту мысль, как Хавьер разразился жутким хохотом. От надрывного смеха его скрутило так, что он согнулся пополам, а лицо перекосила гримаса. Несколько раз подряд он громко всхлипнул, зафыркал, а в итоге эти звуки обернулись пронзительными «хо-хо-хо» и «ха-ха-ха». Если бы Клара не видела, кто смеется, она бы точно решила, что это хохочет кукабарра – птица-пересмешник, что поет на рассвете.

Все смотрели на него в ужасе, а Ивонн так и вовсе шарахнулась от художника, решив, очевидно, что ее возлюбленный окончательно слетел с катушек. Ничего удивительного: после того, что они увидели, Клара и сама бы с радостью сбежала по этой тропе.

– Я понял! Я понял! – кое-как проговорил Хавьер, дергаясь от приступов истеричного смеха. – Я все понял!

– Пачкуля? – нервно спросил Сильвия. – Ты чего? У тебя все…

– Да вы что, не видите?! – заорал Хавьер. – Совсем ничего не видите?! Это же Оно!

– Пачкуля… Только спокойно…

Сильвия кивком подал знак Терезе, и та бочком стала подбираться к художнику. Клара не представляла, что именно они задумали, но, очевидно, это было как-то связано с чемоданом Хавьера и его адским содержимым. Все-таки оставлять бомбу в руках у человека с поехавшей крышей не лучшая идея.

– Да вы не понимаете! – Хавьер яростно топнул. – Это же ОНО!

– Что значит «оно»? – проговорил Сильвия, а Тереза меж тем изготовилась к прыжку: чуть присела, мышцы напряглись…

– Сердце! – крикнул Хавьер. – Это, чтоб его черти драли, гребаное Сердце!

Тереза так и не прыгнула. Она, да и все остальные, разом обернулись к пульсирующей массе, словно Хавьер отдал им некий приказ. Поначалу никто не произнес ни слова, и только спустя бесконечно долгую минуту Сильвия ясно и четко сказал:

– Твою же мать! Да как же так-то?

Клара замотала головой, пытаясь избавиться от наваждения и отказываясь верить тому, что видит. Но образ, заданный словами Хавьера, оказался настолько ярким, простым и понятным, что изгнать его было уже невозможно. В одно мгновение все встало на свои места, и то, что она принимала за бессмысленное переплетение тел, обернулось чем-то бо́льшим. Всего-то и нужно было, что посмотреть на него правильно и осознать его целиком.

Это и в самом деле было Сердце – огромное, бьющееся в тяжелом размеренном ритме. Разумеется, оно ничем не походило на алые сердечки с поздравительных открыток, которые так любят барышни определенного склада и возраста. Едва ли у него вообще была конкретная форма. И все же это было сердце – огромное, пульсирующее… Живое.

Флип опустил багор.

– Вот черт… – тихо проговорил он. – Черт, черт, черт… А этот придурок прав!

– В смысле «прав»? Что это значит?

– У меня ведь была такая листовка. На ней я и написал… – продолжил Флип, не услышав ее вопроса. – А до этого я читал статью в «Суаре»…

Он обратил к Кларе бледное лицо.

– Листовка? Какая еще листовка?

– Президент – Сердце Республики. – Флип дернулся. – А в «Суаре» эту мысль развили и растолковали: Республика – это единый организм, а чтобы организм рос и развивался, у него должно быть сильное сердце.

– Чушь собачья, – сказала Тереза, странным образом вновь оказавшаяся рядом. – Это же полный бред! Президент – Сердце Республики? Ха!

Флип повел плечами.

– Отдел пропаганды думает штампами и дешевыми метафорами, такая у них работа. Но в голове не укладывается, что метафора может воплотиться настолько буквально.

Он сглотнул, и кадык дернулся, как если бы он изо всех сил пытался удержать тошноту.

– Да какое, к черту, сердце? – не сдавалась Тереза. – Какую кровь оно перегоняет?

– Не кровь. То есть кровь, но не в обычном смысле… Если страна – это люди, то ее кровь – это то, чем они живут. Их мысли, чувства, страхи, сомнения, желания…

– Их сны, – сказала Клара. – Эта дрянь… Оно перегоняет сны! Оттуда – сюда.

– Перегоняет сны? – Тереза смотрела на нее с растерянностью и ужасом: похоже, никак не могла решить, то ли эта девчонка говорит пусть и странные, но разумные вещи, то ли окончательно выжила из ума. – Сны – они ненастоящие, их не существует, это просто картинки в голове.

– Если Пространство Сна существует, – перебил ее Флип, – значит, это не просто картинки. А теперь эти картинки…

– Да какая, к черту, разница?! – взревел Сильвия. – Плевать я хотел на то, сон это, метафора или черта в ступе! Что с этим делать?!

Он указал топором на бьющееся Сердце из Президентов. И первым ему ответил Хавьер.

– Взорвать, – прохрипел он. – Взорвать всю эту дрянь к чертовой бабушке.

И глаза его вспыхнули тем самым лихорадочным блеском, который Клара видела у него на вокзале, когда он швырнул банкой с краской в портрет Президента. Клара вздрогнула. Этот взгляд… Нет, вовсе не безумие отразилось в нем, как она подумала тогда, а ярость и решимость человека, который все поставил на кон и готов идти до конца.

Сильвия тряхнул бородой.

– Знаешь, Пачкуля, – мрачно сказал он, – ты прав. К чертовой, чтоб ее, бабушке. Доставай свою…

– НЕТ!

Клара развернулась так резко, что едва устояла на ногах. Но наваха уже была в руке, указательный палец лег на обух клинка.

– Только попробуй, – процедила она. – Только дернись – и будешь искать свои уши на полу.

Хавьер замер, но лишь на мгновение. Видать, он уже перешел некую черту, и его было не испугать и не остановить. На пристальный взгляд Клары он ответил не менее пристальным, а для пущей убедительности еще и выпятил челюсть.

– В самом деле? – сказал он, поднимая чемодан. – Уши? На полу? А кишка не тонка? Эту дрянь необходимо…

Клара взмахнула навахой, рассекая воздух. Еще на безопасном расстоянии от ушей Хавьера, но пусть знает, что ее слова не пустая угроза.

– Эй! Эй! – Сильвия, мягко говоря, опешил. – Орешек, в чем дело? Мы же на одной стороне…

– Там же дети! – выкрикнула Клара. – Или вы забыли, зачем мы сюда пришли?

– Там… – начал Сильвия, но тут вмешалась Тереза:

– Нет, не забыли! – Голос прозвучал истерично-резко, казалось, она того и гляди сорвется на крик, и в случае отчаянной и боевитой Терезы это выглядело по-особенному жутко. Настолько, что Клара отступила и опустила нож. – Не забыли! Но с чего ты взяла, что они еще… Что под этими… Среди этих…

Она сплюнула, словно бы это могло заменить несказанные слова. И Клара не нашла, что ей ответить. В самом деле, разве можно уцелеть под этой грудой копошащихся тел? Если дети действительно находятся внутри – задавленные, переломанные, задохнувшиеся, – то…

Нет! Клара замотала головой. Она отказывалась в это верить. Дафна не могла погибнуть так бессмысленно и глупо, самой отвратительной смертью, которую только можно представить. Она не могла погибнуть просто потому, что это было… нечестно. Именно нечестно. И плевать на то, что глупо и наивно, особенно с ее стороны, уповать на вселенскую справедливость. А что ей еще оставалось? Вот только слов, чтобы выразить эти спутанные мысли, не нашлось.

К счастью, на выручку пришел Флип: он был поэтом, а у поэтов всегда есть слова.

– Они живы, – сказал он. – Они должны быть живы, иначе эта штука не смогла бы работать. Кровь, которую перегоняет сердце, – это не та кровь, что его питает.

Хавьер закатил глаза и взвыл дурным голосом:

– Ты издеваешься?! Или совсем умом тронулся?! Да я большего бреда в жизни не слышал! Пока мы…

– Погоди, Пачкуля, – вмешался Сильвия. – Если я хоть что-то понимаю в анатомии, то Бандикут прав. По крайней мере, в его словах есть логика. Нельзя рисковать, пока мы не будем знать наверняка.

– Нельзя?! – выпучил глаза Хавьер. – Чтобы спящие проснулись, необходимо уничтожить эту дрянь! Именно поэтому мы здесь. Чтобы разбудить спящую страну, мы должны…

Клара вскинула голову и снова взмахнула ножом.

– Ничего не выйдет! Ты так и не понял! Ты все перепутал, перевернул с ног на голову! Все наоборот: чтобы уничтожить эту дрянь, мы должны их разбудить! Все наоборот!

Хавьер таращился на нее выпученными глазами, красными от полопавшихся сосудов. Хотел что-то сказать, даже рот открыл, но в итоге захлопнул челюсть так, что слышно было, как стукнулись зубы.

– Разбудить? – переспросил Сильвия. – Прости, Орешек, но как ты это собралась делать? Мы уже пробовали разбудить того парня, и ничего у нас не получилось.

Он указал на мальчишку-брешиста, похрапывающего на полу. Раймон, сидящий рядом с парнем, тут же встрепенулся.

– Так, может, все-таки… облить его водой? Мой отчим, когда я… Ладно, ладно…

На несколько секунд повисла гнетущая тишина, нарушаемая только мерзкими звуками, которые издавало жуткое сердце. Клара до боли прикусила губу, но даже этот проверенный способ не помог собраться с мыслями. Что делать? Она не знала и не понимала.

– Проснуться, – медленно проговорил Хавьер, уставившись под ноги, – это не единственный способ прервать сон.

Клара даже не поняла, о чем он говорит. Посмотрела на него в растерянном недоумении… А вот Ивонн догадалась сразу. Лицо ее мгновенно побелело, и она шарахнулась от Хавьера так, словно бы на ее глазах тот обратился в жуткое чудовище с торчащими рогами и клыками. Хотя, по сути, именно так и было: только чудовище могло предложить подобное решение.

– Нет! – вскрикнула Клара, когда страшный смысл слов художника дошел и до нее. – Даже думать о таком не смей! Или…

– Или я придушу тебя собственными руками, – тихо проговорила Ивонн. – И твой ребенок даже имени твоего не узнает.

Хавьер попятился. По его физиономии было видно, что он испугался. Но не слов Ивонн и не ее угроз, а той мрачной решимости, которой светилось мертвенно-бледное лицо певицы.

– Да я же… – пустился он в оправдания. – Мы должны…

– Я сказала, – отрезала Ивонн. – Ты меня понял. Даже думать об этом не смей. Лучше умереть, чем всю жизнь нести такую ношу.

Хавьер судорожно сглотнул и тут же сник.

– О как… – заметил Сильвия, почесывая бороду. – А Канарейка-то у нас, оказывается, с зубками.

– Но что же делать? – спросила Тереза. – Лезть в это… Проклятье!

Флип перехватил багор, было видно, что он уже готов броситься на жуткое Сердце в последней отчаянной попытке сделать хоть что-то, но Клара удержала его за руку.

– Нет. Здесь мы не сможем их разбудить. И никакое ведро воды не поможет. – Она печально улыбнулась Раймону.

– И что ты предлагаешь?

Клара опустила взгляд, мысленно сосчитала до десяти, не отводя глаз от странных бликов и отражений на клинке навахи. И почему-то вдруг вспомнила, что отец, в шутку или нет, называл этот танец отражений пляской Смерти. Странно… Разве Смерть умеет танцевать?

– Единственный способ разбудить их, – сказала она, – это разбудить их оттуда. Из Пространства Сна. Чтобы проснуться, перво-наперво нужно осознать, что ты спишь.

Флип громко закашлялся, Тереза попятилась, а Сильвия посмотрел на нее чуть ли не с жалостью.

– Ты собираешься разбудить их оттуда? – переспросил он. – Прости, Орешек, но как ты собираешься туда попасть? Ляжешь вот здесь и уснешь? Ничего глупее…

– Но мне не нужно туда попадать, – сказала Клара, поднимая взгляд от клинка. – На самом деле я уже там.

Клара медленно моргает, а когда она открывает глаза, то видит круглую цирковую арену и темную пелену зрительного зала. Она не видит тех, кто смотрит на нее, но всем телом ощущает их взгляды – острые как иголки. А затем она поворачивается и видит куклу-каприччо в черном балахоне и высокой белоснежной маске, изображающей череп. Клара Сильва видит Смерть.

– Ну что? – говорит Смерть. – Теперь-то все в сборе?

Клара одергивает край тельняшки, поправляет красный берет и кивает. Да, теперь можно начинать.

Смерть разводит руками.

– Ну что ж, господа, приступим…

И в тот же миг земля рывком уходит у них из-под ног.