Смех все еще рвался у нее из груди, когда Клара открыла глаза, и ослепительно яркий свет обернулся мельтешением цветных пятен. Она проснулась? Она… Кто она? Где? Что происходит? Мысли таяли быстрее, чем снежинки на горячей ладони, – как она ни старалась, ни одну не получалось удержать. Все, что было в ее голове, безжалостно выжгло пронзительное солнце, и ей требовалось время, чтобы заново собрать себя из кусочков и осколков, звенящих, как хрусталь.

– Очнись, пожалуйста, очнись, просыпайся… – Голос звучал совсем рядом. Знакомый голос, но чей? И слова тоже знакомые, вот только что они означают?

Клара попыталась сфокусировать взгляд на всех этих цветных пятнах, что устроили вокруг нее дикие пляски… Хотя бы на одном из них. Вот сейчас у нее все получится…

– Да очнись же ты, наконец!

Щеку обожгло огнем. Клара вскрикнула и вскинула руку, защищаясь, и только тогда поняла, что это была пощечина – несильная, но хлесткая. И боль от удара смыла наваждение, вернула ее с небес на землю, точнее же – на холодный кафельный пол больничной палаты. Клара судорожно глотнула воздух, словно бы вынырнула с большой глубины, за что-то схватилась, попыталась встать, но ее удержали.

– Живая! – услышала она все тот же голос, одновременно и далекий и близкий, радостный и испуганный. – Все-таки живая!

Клара повернулась на звук. Долго щурилась, пока цветные пятна не обрели наконец четкость и не перестали кружиться в безумном хороводе. Клара увидела красивое лицо в обрамлении мягких темных волос и тут же вспомнила имя: Ивонн.

Где-то рядом она слышала голоса других людей, краем глаза замечала движение, чувствовала чьи-то руки на своих плечах, но сейчас она смотрела только на Ивонн. Это было важно, она должна ей что-то…

Клара поморщилась. Мысли в голове взрывались колючими вспышками, и ловить их было столь же бессмысленно, как ловить искры от брызжущего огнями фейерверка. Они гасли быстрее, чем она успевала их заметить. И все же она должна что-то сказать…

Горло саднило так, будто она наглоталась острой стеклянной крошки. Надо же: сорвала голос смехом… Кто бы мог подумать! Но, несмотря на боль, Клара попыталась:

– Девочка…

Она услышала свой голос будто со стороны: хриплый шепот, похожий на карканье задыхающейся вороны. Такой голос подошел бы злобной сказочной ведьме, изрекающей проклятья. Неудивительно, что Ивонн отпрянула.

– Что?

– У тебя будет девочка. – Клара вяло взмахнула рукой. И Ивонн, глядя на нее с удивлением и даже с испугом, положила ладонь на живот. – Это… это важно.

Вот только Клара уже не помнила, почему это важно. Ответ, если он и был когда-то, растаял без следа. И так же быстро таял и странный мысленный образ: девочка сидит на разноцветном заборе и смотрит на птиц. Сколько же их там было? Не пять, и не четыре, и не три…

И на счет «три» Клара вспомнила, где она находится. Как если бы кто-то взял ее за ворот и выдернул из мира грез в суровую и жестокую реальность. Даже если бы Ивонн отвесила ей очередную пощечину, вряд ли она добилась бы большего.

Клара рванулась вперед, пытаясь вскочить на ноги, но кто-то продолжал удерживать ее за плечи. Она задергалась, пытаясь освободиться, однако хватка не ослабла, а чей-то голос зашептал ей прямо в ухо:

– Тише, тише, все хорошо, успокойся…

Если бы у нее были силы, Клара бы точно постаралась засветить этому «утешителю» в глаз. Все хорошо?! Не может быть все хорошо. Если бы все было хорошо, она бы проснулась в кровати с мыслью «какой же странный это был сон», а не на кафельном полу больничной палаты, в которой…

Клара вскрикнула, снова забрыкалась и закрутила головой, оглядываясь по сторонам. Президенты! Чудовищное сердце из сплетенных тел, воплотившийся образ родом из самых жутких ночных кошмаров. Но ничего подобного она не увидела. Она увидела стены и потолок, ряды полотняных ширм, словно кто-то развесил на просушку накрахмаленные простыни… И ни одного Президента, ни одной расплывающейся физиономии с бессмысленной улыбкой и пустыми глазами.

– Что случилось?

– Ты сделала это, – раздался голос за спиной, и теперь Клара узнала его: Флип. – Я даже не представляю что, но ты это сделала!

Она сделала… что? Кажется, она шла по канату и жонглировала мячами – образ все еще держался в голове, но вспомнить, что за ним стоит, не получалось. Вроде бы там она смогла решить некую задачу, которую ей еще предстоит решать снова, и снова, и снова. А потом… потом был ослепительно яркий свет и встающее солнце. Рассвет и пробуждение. Неужели она смогла?

Нет. Откуда-то Клара знала, что случившееся вовсе не ее заслуга. Это не она открыла врата рассвета, хотя она и была там. Она и не могла их открыть. Думать так столь же глупо, как считать, будто солнце встает только потому, что его призывает смех птицы-пересмешника. Но там, в пространстве сна и идей, причина и следствие связаны вовсе не линейно, а образуют единое созвучие, гармонию. Поэтому, если бы ее там не было, если бы она не сделала то, что сделала…

– Президенты! – выдохнула Клара, хватаясь за руку Флипа. – Что с ними?

– Их нет, – ответил он. – Уже нет. Они… Черт! Хорошо, что ты этого не видела. Это было отвратительно.

– Они исчезли? – спросила Клара, хотя уже догадалась, что ответ «нет» и в этом вопросе не стоит настаивать на подробностях и деталях.

Она не увидела, но почувствовала, как Флип качает головой. Почувствовала, как он вздрогнул.

– Не исчезли. Думаю, самым правильным будет слово «распались». Или «завяли»… Но там еще были пузыри и пена.

– Какие еще пузыри? Что значит «распались»?

Ее фантазии не хватало, чтобы все это представить. К счастью, Флип не стал пускаться в дальнейшие объяснения.

– Нам не дано постичь, из какого материала сделаны наши сны[4], – вот и все, что он сказал. И пусть Клара не видела его лица, она легко представила, как он морщит нос и как дрожат его тонкие, будто нарисованные усы.

Впрочем, кроме того, что случилось с Президентами, существовали и куда более важные вопросы. И Клара снова что есть силы сжала руку Флипа.

– А дети? Дафна? Вы их нашли? Они…

Она прикусила язык, так и не решившись произнести слово «живы». Но сердце уже колотилось слишком быстро, дыхание сбилось, а по всему телу расползалась отвратительная слабость – та самая, что неизменно следует за предчувствием беды. Не той беды, что может случиться, а той беды, что уже случилась, которую никак не отменить и не исправить.

– Они здесь. Шестеро, и среди них Дафна, – ответил Флип, и Клара вскрикнула как птица. – Они спят.

– Спят? – эхом повторила Клара, и тут же все ее тело содрогнулось от едва сдерживаемых рыданий. Хотя куда сильнее ей хотелось заорать в голос. Спят! Они спят… Но это значит, что ничего у нее не получилось. Она так и не смогла никого разбудить. Все было зря.

– Мне кажется, – сказал Флип, – они спят по-другому, в том смысле, что это хороший сон, спокойный… Без сновидений. Я думаю, они проснутся. Скоро.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю, – вздохнул Флип. – Но ты проснулась, и тот мальчишка-брешист начинает приходить в себя. Я думаю, они спят лишь потому, что продолжается действие тех таблеток или еще каких препаратов, которыми их здесь накачали. Но главное – сейчас они спят здесь, а не там.

Клара промолчала. Ей хотелось верить Флипу, но подтвердить или опровергнуть его предположение не было никакой возможности. Оставалось только ждать. Ждать и надеяться.

– Мы нашли не только детей, – сказал тем временем Флип. – Там были и другие люди.

– Мадам Буше?

– В том числе. И еще около десяти человек, мне незнакомых. Трое, судя по всему, какие-то бродяги. Во всяком случае, выглядят они… Полагаю, они из тех пропавших бездомных, про которых говорили по радио. А остальные – самые обыкновенные люди, возможно, те, кто принимал эти таблетки от бессонницы…

Он говорил что-то еще, но в конечном итоге его слова слились для Клары в монотонный гул, лишенный всякого смысла. Какие еще люди? Какие таблетки? Единственная мысль, за которую ей удалось зацепиться, – это то, что и Дафна, и мадам Буше где-то здесь и она должна их увидеть. Она должна лично убедиться, что с ними все в порядке.

Клара попыталась встать, но ее замутило. К счастью, Флип поддержал ее, помог подняться и, держа за локоть, повел к одной из больничных коек. Той самой, на которой лежала Дафна, – может быть, прочитал ее мысли, а может, просто догадался, что ей сейчас нужнее всего. По большому счету, это было несложно.

Девочка и в самом деле крепко спала. Лицо ее выглядело удивительно спокойным и умиротворенным, как если бы ей снился очень хороший сон, хотя глаза под опущенными веками оставались неподвижными. Она лежала на спине, так что светлые волосы разметались по подушке, и дышала размеренно и ровно, лишь изредка тихонечко всхрапывала.

Клара присела на краю кровати и кончиками пальцев дотронулась до бледного лба. Она боялась, что Дафна окажется горячей как печка, но ничего подобного. Ни малейшего намека на жар, не было даже легкой испарины. Тонкая простыня, заменявшая одеяло, сбилась к ногам – Клара потянула за край и укрыла Дафну до плеч. Не самая хорошая защита от холода, но хоть что-то.

– Пусть она еще немного поспит, – сказала Клара, поправляя растрепанные светлые прядки. Как будто она могла как-то на это повлиять.

Впрочем, вид спокойно спящей Дафны немного успокоил и ее саму. Облегчения, которое должно было наступить от осознания того, что все закончилось, она не чувствовала. Но она не чувствовала и страха перед тем, что может случиться, перед неведомым будущим. Быть может, впервые с того момента, как она сошла на перрон Центрального вокзала. Все, что ей осталось, – опустошение и усталость. Ей еще предстояло решить, чем заполнить образовавшуюся пустоту, но это решение может подождать.

– А где мадам Буше? – спросила Клара, поднимая глаза на Флипа. Тот указал в сторону дальней стены, но когда Клара повернулась, то увидела широкую спину Сильвии, а вовсе не мать Дафны.

Толстяк-анархист, видимо, почувствовал ее взгляд. Медленно обернулся. Лохматый, со всклокоченной бородой, в толстой шубе и все еще с топором в руках.

– Отличная работа, Орешек, – сказал Сильвия, сверкнув белозубой улыбкой. – Понятия не имею, что ты сделала, но – отличная работа.

Клара осторожно кивнула, хотя и не была так уж уверена, что заслужила эту похвалу. Сильвия почесал бороду.

– Если бы я был настоящий король, – сказал он, – мне бы полагалось тебя наградить. Посвятить тебя в рыцари, или что там полагается. Велел бы поставить тебе памятник… Впрочем, с памятником я и сейчас могу устроить, только скажи.

Клара поперхнулась.

– Спасибо. Но, пожалуй, с памятником можно и обождать.

Но Сильвия уже вошел в раж:

– Да, я бы… я бы всех вас в рыцари посвятил! И тебя, и Бандикута, и Канарейку, и Лошака – бесстрашный рыцарь Пустого Ведра, – и… – Тут взгляд его остановился на Хавьере, и Сильвия осекся. Некоторое время хмурился, морщил лоб, но потом все-таки был вынужден признать: – Кроме Пачкули, пожалуй. Ничего личного, дружище, зато из тебя бы вышел отличный оруженосец.

Он громко фыркнул и подмигнул Кларе.

– А? – отозвался Хавьер. – Что?

Художник, похоже, пребывал в некой прострации. Все, что здесь случилось, настолько выбило его из колеи, что намека Сильвии он не понял: стоял и хлопал глазами, как филин спросонья.

– Ну, оруженосец, – пустился в объяснения Сильвия. – Тот, кто носит за рыцарем оружие, прям как ты со своей бомбой.

– Бом… – протянул Хавьер, опуская взгляд на чемодан. По лицу скользнула тень, взгляд помрачнел, а затем он вдруг подскочил на месте, словно бы его ужалили в пятку.

– Слушайте! Но это же… это нечестно!

– Ты о чем, Пачкуля?

– Да вот об этом! – Хавьер хлопнул ладонью по крышке чемодана. – Об этой гребаной бомбе!

– А с ней что-то не так? – нахмурился толстяк. – Свою роль она отыграла самым лучшим образом.

– Отыграла?! Роль?! – выпучился на него Хавьер. – Какую еще роль? Да я только без толку протаскал этот чемодан! От нее не было вообще никакой пользы!

– О… – протянул Сильвия. – На самом деле в этом был глубочайший смысл, друг мой Пачкуля, и, придет срок, ты его поймешь, а пока… Считай, что это твой талисман. Пока у тебя в руках неразорвавшаяся бомба, у тебя всегда будет возможность выбирать, как писать картины.

Хавьер продолжал таращить на него глаза.

– Бред какой-то, – проговорил он. – При чем здесь мои картины?

– Придет срок, Пачкуля, и ты еще вспомнишь мои слова. – Сильвия погрозил ему пальцем. На этот раз Хавьер воздержался от комментариев.

Тем временем Клара, все еще пошатываясь и опираясь на руку Флипа, подошла к тому месту, где на полу лежала мадам Буше. Как и у дочери, лицо у хозяйки отеля было отрешенно-умиротворенным и спокойным, несмотря на бесчисленные синяки, царапины и ссадины. Она тоже улыбалась во сне, правда, в отличие от Дафны, храпела мадам Буше сильно громче, прямо скажем, от души. Хорошо еще, штукатурка с потолка не сыпалась. Клара даже смутилась. И в то же время именно этот храп окончательно убедил ее, что все наконец закончилось. По крайней мере – здесь и сейчас, но на самом деле ничто и никогда не заканчивается… Присев перед мадам Буше на корточки, Клара погладила ее кончиками пальцев по щеке. Не чтобы разбудить, а чтобы хоть таким образом передать ей весточку: теперь все будет хорошо… Впрочем, наверняка она и сама все знает.

– Я помню ее там, – шепотом проговорил Флип. Клара вздрогнула. – Все забывается очень быстро, но ее я помню. Ее выход на слоне… Это было великолепно.

– Мы все были великолепны. – Протянув руку, она дотронулась и до его щеки. – Это было отличное Представление.

– Эй! О чем это вы там шепчетесь? – спросила Тереза Аркана, неожиданно появившись совсем рядом. Смуглая рука легла Кларе на плечо. – Я же сказала: никаких шуров-муров на заданиях!

Но прежде чем Клара успела возразить, что никакими шурами-мурами тут и не пахнет, Тереза смачно, от всей души, чмокнула ее в щеку, а поскольку этого ей показалось мало, еще и крепко прижала к груди. Клара, непривычная к подобным проявлениям чувств, поначалу растерялась, но потом обняла ее в ответ.

– Горжусь тобой, Орешек, – сказала Тереза, отстраняясь, но продолжая держать Клару за плечи. – Ты лучшая из всех бойцов НСФ. Без обид, Бандикут.

– Да я и не спорю, – улыбнулся Флип, но Тереза продолжала смотреть на него так, что его улыбка померкла, а в глазах промелькнул легкий испуг.

– Обидишь ее – из-под земли достанем. В прямом смысле, – сурово сказала Тереза. – У НСФ очень длинные руки.

– Кхм… – поперхнулся Флип. – Приму к сведению…

– Не обидит, – заверила Терезу Клара и, чуть помедлив, добавила: – Я же катлинка, а он не самоубийца.

Она перехватила взгляд Терезы, и обе расхохотались. И это был правильный смех, легкий, несущий надежду, что теперь-то все будет хорошо и все наладится. Тереза еще раз обняла ее и поднялась на ноги. Клара же осталась сидеть рядом с мадам Буше, держа хозяйку отеля за руку. Все наладится. Может быть.

Она обвела взглядом больничную палату. Посмотрела на Вторника – тот расхаживал между рядами коек, разглядывая спящих детей, то и дело останавливаясь и качая головой. Вид у него был как у зеваки на сельской ярмарке, который случайно забрел в шатер с заморским диковинками. Интересно, о чем он сейчас думает? Этот человек так и остался для нее загадкой, и Клара сомневалась, что когда-нибудь сможет ее разгадать.

Раймон сидел на полу у дверей палаты, обняв за плечи мальчишку-брешиста, и что-то упрямо пытался ему втолковать. Парнишка механически кивал на каждое его слово, но непохоже, чтобы он хоть что-то понимал, и бросал жалобные взгляды в сторону Ивонн. Но та к нему даже не повернулась: вместе с Хавьером они стояли у противоположной стены и о чем-то увлеченно шептались. Видимо, о чем-то важном, судя по тому, как Хавьер размахивал руками и тряс головой, а Ивонн то и дело клала ладонь на не появившийся еще живот. На полу между ними стоял никому не нужный чемодан с бомбой.

«Ну, давайте же, – мысленно велела Клара. – Чего вы ждете?»

И, повинуясь ее безмолвному приказу, Хавьер сграбастал Ивонн в объятия и прижал к груди. Клара отвернулась.

– Кхм… – сказал топтавшийся рядом Сильвия. – Я тут вот о чем подумал…

Клара подняла брови. Сама она ни о чем думать не могла и не хотела. Еще не пришло время.

– Помнишь ту историю про отважного лесоруба? – Клара кивнула. – Так вот… Терновник мы одолели, спящую красавицу нашли, так, может, и будить ее нужно… э… тем же способом?

– Тем же… – Клара не сразу сообразила, к чему он клонит. – О… В смысле, поцелуем?!

Она окончательно растерялась. Звучало все это, конечно, дико, но, с другой стороны, чисто формально Сильвия был не только лесорубом, так еще и королевских кровей. Пусть он мало походил на прекрасного принца, но…

Впрочем, додумать эту мысль она не успела. Тереза Аркана, расхаживавшая по палате, вдруг громко вскрикнула и всплеснула руками.

– Да чтоб его! Быть не может!

Она попятилась, но тут же вернулась и принялась отодвигать в сторону пустую кровать. Только тогда Клара заметила лежащее на полу тело – она не поняла, мертв ли этот человек или просто спит.

– Сильвия… – позвала Тереза неожиданно сиплым голосом. – Посмотри на это и скажи, что это не тот, про кого я думаю.

Бурча под нос, толстяк протопал к предводительнице анархистов. Однако уже на середине пути лицо его вытянулось, челюсть упала, а щеки затряслись, как студень.

– Твою же… Да это же… Да чтоб его!

– Уверен?

– Издеваешься? Как можно его не узнать-то? Пьер Бреши собственной персоной. Если только это не какая-то фальшивка вроде всех этих Президентов.

– Нет, не думаю. – Тереза осторожно дотронулась до тела носком ботинка. – Ты сам видел, во что превратились Президенты, когда все закончилось, а с этим ничего не случилось. И потом, смотри: он умер не просто так – его пристрелили.

– Вижу, – кивнул Сильвия. – Ты понимаешь, что это значит?

– Вроде того, – вздохнула Тереза. – Президент мертв, Бреши мертв, дракон повержен… Как только все немного очухаются… Полагаю, уже к вечеру начнется большая жопа.

– Именно, – кивнул Сильвия. – Такая большая, что я вообразить ее не могу. Как бы не захлебнуться во всем этом дерьме. Если ты спрашиваешь моего мнения, то сейчас самое время залечь на дно, да поглубже.

Тереза вымученно усмехнулась.

– И все-таки мы победили… Я знала, что так все и будет, я же говорила! Хотя, хоть убей, не понимаю, как так вышло.

– Да уж, – вздохнул Сильвия. – Да уж… Но черт его знает, чем обернется эта победа. Сама знаешь: место пусто не бывает. Как думаешь, кто первым кинется спасать порядок? Ставлю на военных: я сбрею бороду, если до полуночи в город не введут войска.

– Вот не сейчас, ладно? – закатила глаза Тереза. – Дай хоть немного насладиться.

Сильвия тяжко вздохнул.

– Не переусердствуй, – сказал он. – Мы рождены для борьбы, а борьба никогда не заканчивается. И любая победа – это всего лишь крошечный шаг по узкой и кривой дорожке к цели, до которой нам вовек не добраться.

На секунду Кларе показалось, что сейчас Тереза его ударит – не со зла, а от избытка чувств. Но она лишь вымученно улыбнулась.

– Да, да… Но ты даже не представляешь, как я устала воевать. В мои-то годы…

Потом они заговорили тише, так что Клара уже не слышала, о чем именно, и, если честно, и не хотела знать. Тереза была права: все закончилось и начиналось что-то совершенно новое. А пока…

Она посмотрела на окно в дальнем конце палаты и весьма удивилась, увидев за пыльными стеклами ясное голубое небо.

– Надо же, – проговорила Клара, ни к кому не обращаясь. – Вот уж не думала, что здесь тоже бывает солнце.

Хавьер услышал ее и тоже повернулся.

– И в самом деле.

Похоже, он удивился ничуть не меньше Клары и, отпустив Ивонн, как завороженный двинулся навстречу яркому свету раннего утра. Остановился, двумя руками опираясь на узкий подоконник, всмотрелся в мутное стекло и вдруг подскочил на месте.

– Твою ж мать! – заорал художник. – Твою мать! Вы только посмотрите на это! Только посмотрите!

И было что-то такое в его словах и в голосе, что все не сговариваясь рванули к окну. К тому времени как Клара до него добралась, Хавьер уже настежь распахнул рамы, впуская в палату свежий, не по-столичному теплый ветерок, а сам высунулся по пояс, рискуя вывалиться наружу. А впрочем, когда его заботили такие мелочи?

– Смотрите, смотрите! – задыхаясь проговорил он, размахивая руками. – Вы тоже это видите?

– Я вижу, – тихо сказала Клара, смаргивая слезы.

Видит. Она видит… Да и как тут не увидеть? Потому что внизу, на небольшом газоне, переступая с ноги на ногу, топтался слон Соломон в красной с золотом цирковой попоне. Топтался с таким видом, будто был здесь всегда и только и ждал, когда же ему, наконец, бросят честно заработанное яблоко.

– Все-таки ты вернулся, засранец ты этакий, – сказал художник. – Вернулся!

И Хавьер расхохотался во все горло.

Конец