Насвистывая бессмысленный мотивчик, Вильгельм Винкерс идет по узкой мощеной улочке и глазеет по сторонам. Он не знает, где он находится и как здесь очутился, но это кажется ему совсем неважным. Как кажется неважным и то, что улочка никак не кончается – он даже не сомневается в том, что рано или поздно она приведет его куда нужно, где бы это «нужно» ни находилось. И приведет в срок, так что нет смысла бежать и торопиться, можно просто идти и наслаждаться видами. Что он и делает.

Все здесь выглядит причудливым и странным: вытянутые дома неправильной геометрии, похожие на неумелые наброски угольным карандашом или на картонные декорации; злые глазницы пустых окон, за которыми, кажется, нет вообще ничего, даже пустоты; железные фонари, которые светятся, но не светят; черные тени, темнее самых густых чернил и такие четкие, будто их прочертили по линейке… Все это выглядит удивительно знакомым. Вильгельм знает, что никогда прежде не ходил по этой улице, никогда прежде не топтал булыжники этой мостовой, но знает и то, что он уже бывал здесь раньше. Не во сне, но почти во сне. Когда-то он уже писал этот город.

Впереди, точно диковинный сказочный гриб с полукруглой шляпкой, вырастает афишная тумба. Только что здесь не было совсем ничего, а вот она стоит – помятая, обклеенная обрывками газет и плакатов, на которых не разглядеть вообще ничего. Хотя погодите-ка… Вот же почти целый плакат, на котором… С губ срывается короткий свист. Пряча руки в карманах пиджака, раскачиваясь с носка на пятку, Вильгельм глядит на чудную картину.

На афише большой и грузный человек, лохматый и чернобородый, рубит топором толстый стебель. Вроде того бобового стебля, по которому кто-то (Вильгельм не помнит, кто именно) забрался на самое небо и попал в чудесную страну среди облаков. Туда, где в волшебных садах растут удивительные цветы, а живут там исключительно прекрасные полногрудые девы: брюнетки, блондинки, катлинки, фринки и сарацинки, всегда готовые за умеренную плату утешить и приласкать одинокого путника. Как же называлась эта чудо-страна? Гуатавита, кажется… Но бородач на афише отнюдь не стремится в Гуатавиту, в объятия небесных дев. Он не карабкается вверх по бобовому стеблю в страну облаков и снов наяву. Вместо этого он с упорством рубит и рубит толстый оливковый стебель, красный топор в его руках так и мелькает. И это сочетание и противопоставление цветов Вильгельму, как художнику, кажется исполненным особого смысла. Бородач на афише взмахивает топором и наносит очередной удар. Стоит признать, у него отличный замах.

Вильгельма ничуть не удивляет тот факт, что изображение на плакате двигается. Где-то он такое уже видел, и сейчас все кажется лишь повторением пройденного. Да и косматого типа с топором он уже встречал раньше. Вильгельм не помнит, кто он такой, но откуда-то знает, что тот – важная фигура. Ему хочется хоть чем-то помочь бородачу в его нелегком труде лесоруба, да только что он может сделать? Он здесь, толстяк там, и разделяет их куда больше, чем тонкая поверхность бумаги. Как бы близко он ни подошел к афише, бородач все равно останется по другую сторону. Хотя…

Вильгельм щурится, присматриваясь, брови сходятся к переносице. Что-то здесь не так, что-то не дает ему покоя, как камешек, попавший в ботинок. Осталось лишь понять, что именно, и успеть до того, как у бородача кончатся силы.

Он смотрит, смотрит, смотрит – и наконец замечает извивающийся зеленый усик едва ли толще волоса или шелковой нити, вырастающий из афиши наружу. Вильгельм поджимает губы, а затем протягивает руку и обрывает тонкий стебелек, намотав его на палец. Это оказывается на удивление легко, проще, чем выдернуть нитку, торчащую из рукава. Но результат не заставляет себя ждать: стебель на афише падает, а за ним обнаруживается…

– Черт! Какая гадость! – восклицает Вильгельм и срывает афишу с тумбы. Сминает и комкает бумагу и отбрасывает как можно дальше. Ветер, которого он не чувствует, подхватывает бумажный ком, и тот, подскакивая, точно мяч, катится вверх по улице.

– Какая гадость, – повторяет Вильгельм и вытирает ладони о штаны. – Тьфу!

– И не говори, – слышится звонкий голос. – А то ли еще будет! Как думаешь, они справятся?

Вильгельм поворачивается. В принципе, он даже не удивлен.

На полукруглой крыше афишной тумбы, скрестив ноги, сидит гибкая девушка с распущенными светлыми волосами, в расшитом блестками коротком платьице и белых трико. В тонких пальцах дымится сигарета – девушка глубоко затягивается и выдыхает в небо извивающуюся струйку дыма.

– А! Это ты, – говорит Вильгельм и начинает поправлять одежду. В ее присутствии ему хочется выглядеть хоть чуточку опрятнее.

Дениза кивает.

– Ну да, я. А ты ожидал здесь встретить кого-то еще? Катлинок, фринок и сарацинок?

Вильгельм заливается краской, а Дениза хохочет, но не по-злому, а просто насмешливо. И ее смех такой заразительный, что в конце концов Вильгельм и сам фыркает и начинает хохотать.

– Откуда ты здесь? – спрашивает он, вдоволь насмеявшись и пальцем вытирая слезящиеся глаза.

Дениза снова затягивается сигаретой.

– Глупый вопрос. И неправильный. А где мне еще быть, как не здесь? Суть идеи – пребывать в пространстве идей.

– В Пространстве Сна… – шепчет Вильгельм, но Дениза качает головой и морщит свой очаровательный носик.

– А вот такой подход все слишком упрощает, опошляет и приводит к неправильному толкованию, – говорит она. – Сон как таковой лишь одна сторона медали, у которой больше чем две стороны.

– Не понимаю, – вздыхает Вильгельм.

– Разумеется, ты не понимаешь. Разве может улитка, ползущая по листу, осознать другую сторону листа? Но иногда даже улитка летает… Ты, дорогой мой, только в начале очень долгого пути, и тебе еще только предстоит понять и увидеть.

Вильгельм хмурится. Какое-то неприятное воспоминание не дает ему покоя, но он не может поймать его, ухватить за скользкий хвост. Но он не сдается, морщит лоб так, что начинают болеть виски, пока наконец что-то не начинает проясняться.

– Погоди, ты же… Майор Хенкель! Мы были вместе и вместе приняли эти дурацкие таблетки, чтобы уснуть и попасть… сюда?

Тянуть из себя воспоминания тяжело, он словно бы в одиночку пытается сдвинуть с места огромный корабельный якорь. Попасть сюда – это куда? И зачем ему было нужно попасть сюда? Кажется, он должен сделать что-то важное, но что именно? А майор Хенкель? Они же приняли эти таблетки вместе, и где же тогда старик? Миллионы вопросов, на которые у него нет и, скорее всего, не будет ответов.

Дениза поджимает губы.

– Милый мой, ты так ничего и не понял. Я не она и никогда ею не была. Я лишь реализованная форма, идея, и это ты захотел видеть меня такой. Захотел бы иначе – было бы иначе.

И на крыше афишной тумбы, так похожей на огромный гриб, вдруг оказывается Сесиль. Смотрит на него глазами испуганного олененка и улыбается. Но сигарета в ее пальцах выглядит фальшиво, да и короткое платье с блестками ей совсем не к лицу. Вильгельм растерянно моргает – и вот уже на тумбе сидит Адель, а может, это Мидори, но и они выглядят неправильно, пока все наконец не возвращается на круги своя, и перед ним снова оказывается Дениза. Идея. Идеал. Невозможный и недостижимый.

– О! – говорит Вильгельм и трет переносицу. – Вот как.

Дениза фыркает и выдыхает в его сторону колечко дыма.

– Тогда чего же ты ждешь?

Вильгельм вздрагивает.

– Я должен идти?

Дениза пожимает красивыми плечами.

– Ты скажи.

Он смотрит мимо афишной тумбы на улицу, ведущую неизвестно куда, на скособоченные дома с кривыми черными окнами, поднимает глаза к бесцветному небу.

– Да. Я должен идти. Чтобы… все исправить?

– Неправильный ответ, – хмурится Дениза.

– Чтобы найти?

– Уже теплее.

– Чтобы увидеть?

– Ай! Горячо, горячо! – И Дениза трясет рукой и дует на пальцы, будто и в самом деле обожглась. Но при этом улыбается.

– И что же я должен увидеть? – говорит Вильгельм и тут же жалеет, что спросил об этом. Улыбка гаснет на губах Денизы.

– Ты скажи.

Вильгельм разводит руками.

– Но я не поэт, – говорит он. – Я не умею жонглировать словами.

Дениза отмахивается.

– И что с того? Тебе доступны форма и цвет. Так найди их, а язык не имеет значения. Помнишь, что говорил твой друг? Любые сочетания слов законны. Любые.

Вильгельм смотрит на нее с печальной улыбкой. Он понимает, что сейчас она говорит об очень важных вещах. Быть может, самых важных на свете. Но пока смысл ее речей остается скрыт от него за туманом незнания. Чтобы постичь их и понять, он должен пройти этот путь до конца – и здесь, и там, и где-то еще. Ему только предстоит найти и цвет, и форму, а пока что он лишь в самом начале очень долгого пути. Но любой, даже самый долгий, путь начинается с одного шага. И Вильгельм, расправив плечи, делает этот шаг.

Все меняется в одно мгновение. Исчезает Дениза и похожая на гриб афишная тумба, исчезает бесконечная и безначальная улица с причудливыми домами. Вильгельм стоит на круглой маленькой площади, поразительно похожей на рыночную площадь в крошечном городке, затерянном в горных лесах на юго-востоке. В том самом городке, в котором он родился и вырос. Аккуратные, будто игрушечные домики выстроились по кругу, и фасад каждого из них выкрашен в свой собственный цвет – строго по порядку, так что вместе они образуют подобие кольцевой радуги, и в этом порядке смысла куда больше, чем можно подумать. Ему еще только предстоит понять этот смысл, но не сегодня. А сегодня…

В центре площади, там, где в его родном городе плюется водой унылый фонтан и стоит статуя Маленькой Барабанщицы, высится полосатый цирковой шатер. Он огромный, сильно больше, чем могла бы вместить площадь, и, возможно, даже больше, чем мог бы вместить целый мир. Брезентовый полог призывно откинут в сторону, однако за ним видна лишь сгустившаяся тьма.

У входа в шатер на шатающемся стуле дремлет пожилая билетерша – она не просыпается, даже когда Вильгельм подходит к ней вплотную. В руке у нее пачка билетов, отпечатанных на дешевой желто-серой бумаге. Вильгельм берет один билет, рвет его на мелкие клочки и только после этого входит в шатер.

Гремят фанфары, но не в его честь. Вильгельм вытягивает шею, силясь хоть что-то разглядеть сквозь непроглядную тьму, сквозь черный цвет, настолько густой и плотный, что его можно лишь почувствовать кожей, включающий в себя все цвета, которые он только может вообразить, и все цвета, которые он вообразить не способен. Впрочем, зрение не единственный способ видеть. И пусть и не сразу, пред ним предстает круглая цирковая арена и две застывшие на ней фигуры. Слева, напряженная, как натянутая тетива, стоит тонкая девушка в полосатой тельняшке и красном берете – Клара. А напротив нее горбится некто в огромной вытянутой маске, на которой грубо и неумело намалеван белый череп. Смерть… И Вильгельм, конечно же, морщится, потому что Смерть и Дева – слишком очевидная и заезженная метафора в любом своем воплощении, но затем он медленно кивает. Ну что ж, он опоздал к началу Представления, но, похоже, попал на самую интересную его часть…

Трясущейся рукой Макс Хенкель вытер лоб, скользкий от холодной испарины. А затем с нескрываемой досадой посмотрел на Вильгельма, посапывающего на полу. Ну как же так-то? Это было… неправильно и нечестно. И до того обидно, что даже сердце защемило. Все должно было быть наоборот: это ему, майору Хенкелю, полагалось сейчас храпеть на полу. Где бы сейчас ни странствовал этот веселый толстячок, что бы он там ни делал – на его месте должен был быть Макс!

Но чудодейственное средство не сработало, причем исключительно в его случае. Вильгельм уснул практически мгновенно, стоило ему проглотить всего одну таблетку «Крепкосна» и прикрыть глаза. Макс и до трех не успел сосчитать, а юноша уже отключился. А вот у майора, хотя он и проглотил ударную дозу лекарств, сна как не было, так и не появилось. Все, чего ему удалось добиться, – собрать полную коллекцию побочных явлений, прописанных в инструкции к снотворному. Тремор, чрезмерная потливость, сухость во рту, учащенное сердцебиение, головные боли и непрекращающиеся позывы в уборную… К этому списку Макс мог бы добавить еще и тошноту, которая в инструкции не упоминалась, но это была такая мелочь в сравнении с остальным, что, право же, не стоило беспокойства.

С трудом волоча ноги, Макс потащился в уборную, хотя, как выяснилось, смысла в этом не было никакого. Позывы позывами, но мочевой пузырь был пуст, и даже то, что он включил воду в кране, ему не помогло. Подняв глаза, Макс уставился на кривой осколок зеркала над раковиной и долго разглядывал осунувшееся, с глубокими морщинами и черными кругами под глазами неестественно желтушное лицо, не понимая, кому оно принадлежит. Совсем недавно из этого зеркала на него смотрел совсем другой человек – живой, настоящий, а вовсе не сбежавший из анатомички труп с остекленевшими глазами. Но когда Макс поднял руку и дотронулся до щеки, то же самое сделал и мертвец в зеркале.

Смотреть на него оказалось выше его сил, и Макс протянул руку, чтобы сбросить этот лживый кусок стекла со стены. Да так и замер, заметив движение у себя за спиной. Кто-то там был. Кто-то подкрался к нему сзади. Кто-то…

Макс оттолкнулся ладонью от стены и обернулся настолько резко, насколько это вообще было возможно в его состоянии. Так резко, что у него одновременно заболела шея и стрельнуло в пояснице. Но он спешил, потому что боялся, что тень за спиной исчезнет быстрее, чем он успеет ее заметить. Растает, как сон в мгновение пробуждения.

Тень не исчезла. Тень, похоже, и не собиралась никуда исчезать. Скрестив руки на груди, тень стояла у стены и терпеливо ждала, когда же он придет в себя. Макс выдохнул сквозь зубы. Что ж, он надеялся, все будет иначе, но не удивлен.

– А… Это ты…

– Да. Это я.

Девушка у стены тряхнула рыжей челкой. Красный берет придавал ей, пожалуй, чересчур воинственный вид. Полосатая тельняшка…

– Снова пришла, чтобы спасти меня? – Макс не хотел этого, однако в голосе прозвучала обида. Почему она все время вмешивается? Что ей от него нужно? Да кто она вообще такая?

– Спасти? – переспросила Клара. – От чего?

– Кто знает. – Макс усмехнулся. – От внезапной преждевременной смерти?

Клара поджала губы и нахмурилась, будто он ляпнул несусветную чушь. Такую, о которой приличному человеку даже думать стыдно. Максу стало неловко, и он чуть было не принялся оправдываться, но тут же осекся… Оправдываться за что? А самое главное – перед кем? Это ведь ненастоящая Клара, пусть внешне их невозможно отличить. У настоящей Клары нет тельняшки, она сама об этом говорила, настоящая Клара сейчас… где-то еще. Тогда кто же стоит сейчас в его номере? Призрак? Галлюцинация? Сон наяву? Странное и причудливое порождение Пространства Сновидений? У Макса не было ответа на этот вопрос. Для призрака и галлюцинации девушка выглядела слишком живой и слишком настоящей. Но это ведь ничего не значит? А потом Макс подумал, что глупо ломать голову над этими вопросами, если очевидно, что ответов он не получит. Глупо и невежливо, а вежливость и хорошие манеры – это, пожалуй, все, что у него осталось.

– Спасти от смерти? – переспросила Клара-не-Клара, вздохнула и развела руками. – Нет. Боюсь, это невозможно. В этой игре ее нельзя обыграть.

– Но можно попытаться? – сказал Макс, и девушка кивнула.

– Именно это и называется «жизнь».

Макс на секунду задумался, а затем хлопнул кулаком по раскрытой ладони и чуть ли не выкрикнул:

– Но я не хочу! Я не собираюсь! Я не буду играть по ее правилам! Я не выбирал эту игру, почему я должен в нее играть?

Макс и сам понимал, насколько жалко звучат его слова. Что он ведет себя как ребенок, который капризничает и отказывается есть тушеные овощи и пить молоко с пенками. Но эта «Клара» не стала поднимать его на смех, не стала закатывать глаза и вскидывать руки. Эта «Клара» ему подмигнула.

– Ну что ж. Раз так, посмотрим, что тут можно придумать. В любой игре всегда остается возможность сыграть по-своему. Даже в игре со смертью… Послушаем радио?

– Радио? Сейчас? Но… А! То самое Радио… Хм… Почему бы и нет?

Все еще держась рукой за стену, он вышел из уборной и направился к радиоприемнику. Мельком глянул на спящего Вильгельма – его лицо было таким спокойным, таким безмятежным, он улыбался так, будто увидел во сне нечто невыразимо прекрасное… Говорят, сон – это маленькая смерть, так, может, он зря пытается убежать от смерти большой? Зря так отчаянно цепляется за свою непутевую жизнь, когда так легко и просто отпустить ее и отправиться в свободный полет, как когда-то… Макс тряхнул головой. Ну уж нет! Эту партию он доиграет до конца, каким бы ни был этот самый конец.

Он сел напротив приемника и протянул руку к выключателю. Девушка застыла в полушаге за его спиной.

– Думаешь, из этого что-то получится? Всякий раз, когда включалось это радио, рядом была…

– Кто? – спросила «Клара», и Макс не нашелся, что ответить.

Мигнула лампочка на приборной панели, затрещал динамик. Макс даже не стал крутить рукоятку настройки, потому что волна на самом деле не имела значения. Его юные друзья – и те, кто сейчас спит, и те, которые сейчас находятся неизвестно где, – все они ошибались в самом главном. Все они полагали, что это радио можно найти. Но дело обстояло ровно наоборот: до сих пор радио само их находило. Нужно было только…

От жуткого хохота из динамика сердце екнуло в груди.

– Проклятье! – выругался Макс. – Так и…

Он посмотрел на «Клару» и вздрогнул от ее улыбки.

– Тс-с! – проговорила девушка, прижимая палец к губам. – Вот сейчас. Начинается. Пересмешник поет на рассвете. А на рассвете…

– А на рассвете восходит солнце, – говорит Максимилиан Хенкель, майор Королевских Воздушных Сил. – Кто-то должен его встретить.

Он бросает взгляд на приборы, он поправляет летные очки, он подставляет лицо пронзительному и холодному ветру и, крепко сжав рычаг управления, направляет свой биплан навстречу розовеющей заре. В кабине второго пилота Клара заливисто смеется, и Макс смеется вместе с ней – все громче и громче. Ветер подхватывает его смех, ветер бьет его в лицо, ветер держит его крылья и треплет его пестрые перья. И он летит туда, где вот-вот взойдет солнце. Он встретит его первым.