И все-таки он выбрался. Это было невозможно. Лайонель Киршоу уже и не надеялся, что это случится, и давно распрощался со своей бестолковой жизнью. Он даже перестал бояться: животный страх, терзавший душу, оставил его точно так же, как много раньше его оставили вера, надежда и воля к жизни. Все утратило смысл. Киршоу казалось, будто он превратился в бездушный автомат, только и способный, что передвигать ноги. Пьер Бреши, гори он в аду, наверняка бы одобрил подобную метаморфозу.

В сомнамбулическом состоянии Киршоу бродил по коридорам и палатам клиники «Аврора», открывал непонятные двери, спускался и поднимался по неведомым лестницам, нисколько не стремясь куда-либо попасть, а только потому, что они оказывались у него на пути. Это было тупое, лишенное всякого смысла и цели движение живого мертвеца. Если он встречал Президентов, то не пытался сбежать или спрятаться. В этом не было смысла. Но, как ни странно, никто не пытался на него напасть. Президенты в упор его не замечали. Дошло до того, что, когда он столкнулся с одним из них в узких дверях, они долго толкались и пихались, неспособные разойтись, как две угольные баржи, застрявшие в узком канале. И эта ситуация, сама по себе жуткая и нелепая, нисколько его не удивила. Она вообще не вызвала у Киршоу никаких эмоций, даже досады на то, что из-за жабомордого толстяка он не может двигаться дальше. В итоге они разошлись, но и по этому поводу Киршоу не почувствовал ни радости, ни облегчения.

А в какой-то момент политик поймал себя на том, что вслед за Президентами начал механически бубнить:

– Цветение и Порка… Порка есть единственный путь к Цветению, только через Порку…

И говорил он это вовсе не потому, что пытался таким образом замаскироваться. Вряд ли это был какой-то пароль или секретный язык. Нет. Но так действительно оказалось легче. В этих словах не было смысла, но они, как некая гипнотическая мантра, изгоняли из головы прочие мысли, а именно это Киршоу и было нужнее всего: не думать ни о чем.

Но все-таки он выбрался. Все его оставили, все его бросили… Но только не святой Лион Фринский. Киршоу дал ему обещание, и старик принял его, и от своей части сделки он отказываться не собирался. Это была первая мысль, которая смогла пробиться сквозь липкую вату, забившую его голову. И когда она вспыхнула, Киршоу обнаружил, что стоит напротив светлого прямоугольника окна, за которым виднелись бледно-серое небо и темно-зеленые макушки деревьев. Ему потребовалось время, чтобы осознать, что именно он видит. Чтобы вспомнить, что означают эти понятия: «окно», «деревья», «рассветное небо»… В его мире давно не осталось ничего, кроме бесконечных коридоров, извивающихся лиан и шаркающих Президентов. Осознание того факта, что существует и другой мир, настоящий, отозвалось мучительной головной болью. Другой мир… Мир, в котором живут другие люди, мир, в котором у него есть семья и дети, и… Мир, в котором он должен что-то сделать, потому что обещал. Э-э… Что именно он обещал? А впрочем, какая разница? Прежде он должен попасть в этот мир, он должен выбраться на свет.

Время шло, а Киршоу продолжал стоять напротив окна, раскачиваясь из стороны в сторону. Сейчас он был не в состоянии думать быстро и мгновенно принимать решения, но у него еще оставалось упрямство. Мысли ворочались медленно, но все-таки ворочались. Окно… С ним ведь что-то не так, да?

Большинство больничных окон, по крайней мере на нижних этажах, плотно оплели толстые лианы, и выбраться через них наружу было невозможно. Но через это окно он видел небо и деревья в больничном парке, следовательно… Политик шагнул вперед и двумя руками вцепился в подоконник. Окно располагалось на третьем этаже, и извивающиеся стебли не смогли или не успели сюда добраться. Впрочем, совсем рядом покачивались широкие разлапистые листья и виднелись белые соцветия, так что это ненадолго. Очень скоро лианы закроют и этот выход. Медлить нельзя, и все же Киршоу медлил.

– Сплотившись в едином порыве, собрав все свои силы в один кулак… – За спиной прошел очередной Президент. И хотя он безостановочно крутил головой, словно что-то высматривал, взгляд оставался пустым и невидящим. Как и остальные Президенты до него, на Киршоу он не обратил внимания, но на этот раз политик сжался и отступил в сторону, чтобы быть как можно дальше от этой твари. А как только опасность миновала, принялся дергать шпингалет. Нельзя медлить, нельзя…

К счастью, открыть окно не составило труда, и Киршоу тут же по пояс высунулся наружу, глотая холодный воздух. Но потом политик опустил взгляд и увидел, что до земли чудовищно далеко. Даже в своем нынешнем состоянии он не готов был на подобный прыжок: падение с высоты не могло закончиться иначе как переломом спины и свернутой шеей, а святой Лион Фринский, насколько ему было известно, не одобрял самоубийств. Киршоу чуть не взвыл от обиды. Далеко внизу курчавились какие-то кусты, но политик сомневался, что они смогут смягчить падение.

И тут его осенило. Киршоу возвел очи горе. А что, если это испытание, ниспосланное небесным покровителем? Что, если святой Лион решил так проверить, насколько крепка его вера? Звучало, конечно, как дикий бред: что это за покровитель такой, если он заставляет своих подопечных прыгать с крыши? Но Киршоу был не в том состоянии, чтобы углубляться в теологические дебри, а за прошедшую ночь он насмотрелся на такой бред, после которого даже такая мысль покажется разумной и здравой. В конце концов, это же вопрос веры, не так ли?

С этими мыслями он полез на подоконник. В этот момент в коридоре появился еще один Президент и довольно быстро двинулся в его сторону. То ли каким-то образом понял, что Киршоу пытается сбежать, то ли политику так показалось, однако мешкать было нельзя. И Киршоу шагнул из окна.

Спасли его исключительно рефлексы. Земля устремилась ему навстречу, но прежде чем Киршоу успел осознать, что происходит, он мертвой хваткой вцепился в стебли лиан. Рывок оказался такой силы, что показалось, будто ему оторвали руки – так же, как Карло оторвал голову великану Бальяско. Киршоу взвыл от боли, но пальцы не разжал, а только крепче вцепился в гладкий стебель и повис, дергая ногами в поисках опоры. Несколько секунд ничего не получалось: туфли соскальзывали, каждый новый рывок отзывался вспышкой боли. Киршоу казалось, будто все его суставы трещат и вот-вот начнут лопаться мышцы и сухожилия. Но потом нога смогла за что-то зацепиться. Киршоу всем телом прижался к стене, рыдая не то от ужаса, не то от облегчения. Он жив, он все еще жив, он справился…

Но рано было расслабляться. Политик понимал, что долго он так не продержится. В лучшем случае счет шел на минуты. Киршоу принялся шарить ногой в поисках следующей точки опоры, нашел, переместил на нее свой вес… На его счастье, стебли лиан оказались достаточно крепкими и смогли его удержать.

Киршоу спускался медленно, чудовищно медленно. Белые цветы лезли ему в лицо, широкие листья хлопали по щекам и плечам, а он полз между ними, как улитка… Но иногда даже улитка летает. Киршоу не имел ни малейшего понятия, откуда пришла эта дурацкая присказка. В другой раз он бы первый сказал, что это чушь собачья, но сейчас принялся повторять ее как заведенный. Улитка летает… А всё почему? Улитка ведь символ упорства, а упорство – это все, что ему осталось: не сдаваться, несмотря ни на что. Левая нога соскользнула, и внутри у Киршоу все перевернулось, сердце рванулось вверх, руки задрожали. А до земли еще так далеко! Но и на этот раз он смог удержаться и спустя какое-то время продолжил свой спуск. Шажочек за шажочком, шажочек… Ползи, ползи, улитка. Он почти добрался до второго этажа, и, значит, скоро можно будет прыгать.

Стебель, который Киршоу сжимал в руке, лопнул с громким хлопком, и в лицо брызнул густой темный сок. Едкие капли попали в глаза и на губы, и чувство было такое, будто ему в лицо плеснули кислотой. Политик дернулся назад и тут же, потеряв опору, заскользил вдоль стены. Он все еще продолжал цепляться за лиану, но оборванный стебель не мог ни остановить, ни замедлить падения. Киршоу скользил и скользил, а потом повис, раскачиваясь по широкой амплитуде и дергая ногами, как висельник в петле.

Глаза жгло огнем, Киршоу заливался слезами и не различал почти ничего вокруг, кроме проносящихся мимо зеленых, коричневых и белых пятен. Еще один сильный рывок, еще одна секунда неконтролируемого падения и финальным аккордом – громкий треск ломающихся ветвей.

Очевидно, он отключился. Его бедный разум не выдержал всего, что на него обрушилось, и решил, что с него хватит. Но благословенное беспамятство продлилось совсем недолго, не дольше пары минут. Потому что когда Киршоу очнулся, глаза все еще жгло, и он тут же, едва ли осознавая, что делает, принялся тереть их пальцами – только бы хоть немного избавиться от боли. Тер и тер и рыдал от того, что ничего у него не выходит.

Но именно слезы ему и помогли. Капля за каплей они вымыли едкий сок – может, не окончательно, но боль унялась, и к нему даже начало возвращаться зрение. Мир перед глазами расплывался и дрожал, словно бы он смотрел на него сквозь заливаемое потоками воды стекло. Но он хотя бы что-то видел, и это было самое главное.

Постепенно до его измученного разума стали добираться и другие мысли. В первую очередь – осознание того факта, что он все еще жив. Он дышит, он чувствует боль, он… Киршоу попытался пошевелить сперва одной, а затем и другой ногой. Он может двигаться! Он жив… Он все-таки упал, свалился с этой жуткой стены, но кусты внизу действительно смягчили падение, и тут, очевидно же, не обошлось без вмешательства святого Лиона. Да, жесткие и колючие ветки не пуховая перина. Но кто сказал, что должно быть легко? Путь веры – это путь страданий. А теперь нужно выбираться отсюда. Не для того святой Лион спас его, чтобы он прохлаждался, лежа в кустах под мелким дождичком.

Киршоу перевернулся на живот и на карачках пополз прочь от здания больницы. Он вновь обратился в улитку, которая, хотелось на это надеяться, свое отлетала. А через какое-то время политик нашел силы и на то, чтобы подняться на ноги.

Шатаясь как пьяный, Киршоу двинулся вдоль стены больничного корпуса. Он шел и думал о том, как же ему хочется пить. Странная и неуместная мысль после всего, что ему пришлось пережить, но дорого бы он отдал за стакан… свежего молока?

Киршоу остановился и уставился на грязный автофургон, стоящий у стены. Грязный-то грязный, но надпись на борту читалась отчетливо: «Свежее молоко». Киршоу судорожно сглотнул. Похоже, святой Лион взялся за него всерьез, раз стал отвечать на его молитвы прямо и недвусмысленно. Свежее молоко… Киршоу как зачарованный двинулся к автомобилю.

В этот момент двери кабины распахнулись, и из машины выскочили двое – здоровенные бугаи, по виду так настоящие бандиты из Мон-Флер. В другой раз при виде подобной парочки Киршоу бы точно струхнул. Но сейчас… Это были настоящие, живые люди, а не какие-то там Президенты. И Киршоу устремился им навстречу, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Люди, живые люди, они… они ему помогут. Их самолично послал к нему святой Лион Фринский.

– Эй! Смотри! Еще один выблядок! – выкрикнул один из громил и взмахнул чем-то вроде кривого обрезка трубы.

– Вроде бы этот какой-то другой, – отозвался его приятель и шагнул вперед, постукивая по ладони разводным ключом. – Плюгавый какой-то и на Президента совсем не похож.

– Да какая, бля, разница? Все они тут одним миром мазаны.

Громилы двинулись ему навстречу, обходя его с двух сторон. Киршоу остановился. Он все еще улыбался, но в груди зашевелилось неприятное чувство, что что-то пошло не так. То, как приближались к нему эти люди, – это было неправильно. То, как они на него смотрели… Должно быть, это потому, что он им не представился и они не знают, кто он такой?

Политик открыл рот, он хотел сказать: «Моя фамилия Киршоу. Я член Совета Республики». Но в этот момент он заметил ноги, торчащие из-за колеса фургона. Сперва только ноги, но потом увидел и грузную фигуру Президента Республики, и его расплывающуюся физиономию, выглядывающую из-под автомобиля. Взгляд Президента был пустой, но толстые губы едва заметно двигались. И Киршоу как загипнотизированный начал за ним повторять:

– Цветение и Порка. Только Порка сможет приблизить эру грядущего…

– Ну точно из этих! – воскликнул громила с трубой. – Кончай его, пока его дружки не набежали.

– Сваливать нужно отсюда. Вот чую, за эту работу нам не заплатят.

– И то верно. Да и хрен с ним. Для нас работа всегда найдется.

А потом тяжелый разводной ключ опустился ему на затылок, и больше Лайонель Киршоу, член Совета Республики, ничего не услышал.