– Вы слышите? – прошептала Клара, сжимая руку Флипа.

Он накрыл ее ладонь своей и попытался ободряюще улыбнуться, но улыбка получилась вымученной и жалкой.

Клара перехватила его взгляд. Глаза ее были на пол-лица, зрачки расширились так, что радужку почти не разглядеть, и Флип чувствовал, как дрожит ее рука. Впрочем, ничего удивительного. Звуки, доносившиеся из-за закрытой двери, испугали бы и человека с куда более крепкими нервами. Он и сам был напуган до трясущихся поджилок.

– Слышу.

Они стояли перед запертой дверью в конце длинного коридора, но до сих пор никто так и не решился открыть ее. Ближе всех подошла Тереза, но ее темное лицо сейчас казалось серым, будто она испачкалась в золе, а во взгляде осталась только тень былой решимости. Флип заметил, как у нее дергается щека: встречи с Президентами определенно ее подкосили, а ведь им еще только предстояло войти в логово этих тварей. Остальные выглядели не лучше: Сильвия и Вторник держались за стены, словно без опоры не могли стоять на ногах; Ивонн дрожала, как лист на ветру, а Хавьер методично сглатывал воздух и никак не мог надышаться – его лицо побагровело как закат, и если он собрался и дальше продолжать в том же духе, то, не ровен час, грохнется в обморок. Единственным, кто сохранил хотя бы видимость самообладания, оказался Раймон Бальбоа: стоял посреди коридора и помахивал ведром с таким видом, будто случайно проходил мимо и задержался лишь из праздного любопытства.

– Как вы думаете, – спросил Вторник, – что это может быть?

Вопрос остался без ответа. Никто не рискнул даже предположить. Флип, даром что считал себя поэтом, не мог подобрать слова, чтобы описать звуки, доносящиеся из-за двери. А единственный образ, который пришел ему в голову, был настолько мерзким, настолько отвратительным и чудовищным, что он запретил себе даже думать об этом. Но что поэту запреты? Запретил, а все равно думал… И словно воочию видел огромную мясорубку, через которую заживо прокручивают десятки людей, превращая их в хлюпающий фарш.

Все его инстинкты в один голос вопили, что от того, что происходит за дверью, нужно не просто держаться подальше, а бежать со всех ног, и желательно на другой континент. Если бы не Клара, державшая его за руку, он бы, скорее всего, так и поступил.

Хавьер постучал по крышке чемодана – то ли действительно хотел привлечь внимание, то ли не смог сдержать дрожь в руках. Флип глянул на приятеля, и тот, перехватив его взгляд, немного приободрился. Даже попытался выпрямиться, но тут же вновь согнулся, словно кто-то невидимый, но очень сильный положил огромную ладонь ему на макушку.

– Ты хотел что-то сказать, Пачкуля? – спросил Сильвия. – Вижу, тебя так и распирает от идей, которыми ты жаждешь поделиться. Боюсь, если не дать тебе слова, ты и взорваться можешь.

– Что? – вздрогнул Хавьер. – Да нет, я просто… Ну…

Он замолчал на пару долгих секунд, а затем промямлил, уставившись под ноги:

– А может, это… Ну, может, мы… Черт возьми! У нас же есть бомба! Давайте бросим ее туда – и дело с концом?

Клара мгновенно обернулась в его сторону, как кошка, услышавшая за спиной подозрительный шорох. И было что-то такое в ее лице, что Хавьер шарахнулся, словно пред ним самолично явился тот самый Черт, которого он помянул.

– Бросить бомбу? – зашипела Клара. – С ума сошел? Там же дети!

Хавьер попятился, плечом вытирая пот со лба.

– Ладно, ладно… Я просто предложил.

– Я не пойду туда, – заговорила Ивонн. – Я обещала привести вас сюда, и свое обещание я выполнила. Но большего от меня не просите. Пожалуйста…

И, чуть помедлив, она добавила неожиданно высоким, по-детски писклявым голоском:

– Я хочу домой…

Клара обернулась к певице, но ярость, предназначавшаяся Хавьеру с его глупыми идеями, при взгляде на Ивонн мгновенно угасла.

– Мы все хотим домой, – сказала она. – Все и всегда. Но это и есть наш дом, другого не будет. И я не позволю, чтобы в моем доме хозяйничал кто-то еще.

Ивонн промолчала. Она стояла, поджав губы, и видно было, что слова Клары ее нисколько не убедили. Скорее всего, она их даже не услышала.

– Проклятье! – выругалась Тереза. – Как же я не люблю все эти пафосные речи! Очень в духе нашего Господина Президента: слова, слова, только за этими словами нет вообще ничего – ни дел, ни мыслей. Может, хватит? Давайте просто сделаем то, ради чего мы пришли, и покончим с этим.

И прежде чем кто-то успел возразить, прежде чем кто-то вообще понял, что происходит, Тереза распахнула дверь. Да так и осталась стоять с вытаращенными глазами и упавшей челюстью. И в этом она была не одинока: все застыли в немом изумлении. А потом…

– О господи! – взмолилась Тереза. – Что это?!

Ответил ей только Флип, и то не сразу, а когда смог справиться со своим желудком:

– Это… – Флип сглотнул. – Думаю, это и есть Цветение.

Пожалуй, это было единственное слово, которое могло описать открывшуюся картину. Первое, что увидел Флип, – это переплетенные оливково-зеленые стебли, грудами лежащие на полу, словно пучки спутанных проводов в блестящей обмотке. Но эта зеленая масса двигалась подобно клубку огромных жирных змей, собравшихся вместе после долгой зимы. Стебли сплетались, завязывались в причудливые узлы и тут же распутывались, вытягивались и сжимались. В этом непрерывном движении одновременно во всех направлениях было что-то гипнотическое. В какой-то момент Флип понял, что не в состоянии отвести взгляд, хотя зрелище никак нельзя было назвать приятным. Пришлось сделать над собой усилие. И тогда он увидел цветы – множество огромных бутонов, размером с человеческую голову, с толстыми бледно-розовыми лепестками. Они были повсюду, росли поодиночке и пышными гроздьями, свисающими с потолка. В ноздри ударил приторный запах, похожий на запах подгнивающих фруктов. Так же, как и извивающиеся стебли, цветы двигались: шевелились лепестки, в глубоких чашечках что-то копошилось, – однако Флип так и не понял, есть ли в этом движении хоть какой-то смысл. Это был самый настоящий Цветущий Ад, и при всем желании он бы не смог найти лучшего определения. Ад, пришедший на землю во всей своей бессмысленной мерзости и увечной красоте… Но потом пришла другая мысль: вовсе это не Ад, а лишь его преддверье. Настоящий Ад ждет их впереди.

Стебли лежали на полу только у двери, но стоило поднять взгляд, и Флип увидел, что дальше они вырастают до потолка, образуя сперва некое подобие паутины, а затем сливаясь в плотную стену. Что находится по ту сторону – разглядеть было невозможно. Ни детей, ни Президентов, ни кого-либо еще Флип не увидел. Ничего, кроме колышущейся зеленой массы. Но именно из-за нее – а может быть, из нее – и доносился отвратительный хлюпающий звук.

– Вот же дрянь! – не сдержалась Клара. – И что теперь?

Словно услышав ее голос, один из стеблей приподнялся, как могла бы приподняться тропическая змея с тугим зеленым телом и гроздью белых цветов вместо головы. Флип и Клара отпрянули. Некоторое время цветок стоял раскачиваясь, но затем втянулся в копошащуюся зеленую массу.

– Только не говорите, что мы должны лезть туда, – хрипло сказала Тереза, схватившись рукой за горло.

– И как ты себе это представляешь? – меланхолически заметил Сильвия. – Этот куст нас так просто не пропустит.

– Говорил же: надо бросать бомбу, – буркнул Хавьер. – Один бабах – и путь свободен.

– Да успокойся же ты! – не выдержал Сильвия. Даже его терпение оказалось не безграничным. – Вот так всегда с этими новичками: лишь бы что-нибудь взорвать, а о последствиях не думают.

– Каких еще последствиях? – насупился Хавьер. – Разнесет эту дрянь в клочья и…

– И из каждого клочка вырастет новая дрянь, да? – закончил за него Сильвия. – Так всегда и бывает. Бомбы никогда не решают проблем, запомни это, Пачкуля, бомбы только создают новые.

Хавьер надул губы, но возразить ему было нечего.

– Смотрите! – воскликнул Вторник, поднимая руку. – Там кто-то есть!

Флип обернулся, но не увидел ничего, кроме текучих и извивающихся стеблей.

– Где?

– Там человек! – Вторник нервно сглотнул. – Видите? Внутри этой, этого… Внутри.

Флип присмотрелся и…

– Святая Августа! – воскликнула Клара.

Из копошащейся зеленой массы торчала человеческая рука – только рука до плеча, и ничего больше. Флип не заметил ее лишь потому, что оливковый рукав рубашки сливался по цвету с лианами. Но потом он увидел ладонь, пытающуюся сжаться в кулак, и уже не мог отвести взгляда. Кому бы ни принадлежала эта рука, человек был жив, хотя и погребен под массой цветов и стеблей.

Рядом отрывисто, точно чайка, вскрикнула Клара, но Флип не смог к ней повернуться. Он напряженно думал, как же помочь бедолаге, а точнее – собирался с силами, так как думать было не о чем, а нужно действовать: броситься вперед, схватиться за руку и… Но в тот момент, когда Флип почти сорвался с места, его опередили. И не кто-нибудь, а Раймон Бальбоа – вот уж от кого Флип не ожидал ни подобной храбрости, ни подобной прыти.

Издав утробный рык, Раймон бросился вперед, размахивая ведром направо и налево, будто ангел мечом разящим. К нему тут же устремились несколько ползучих стеблей, но разве они могли его остановить? Те из лиан, которые пытались до него дотянуться, он топтал каблуками, и в итоге они отступили. Под конец Раймон так разошелся, что швырнул ведро в самую гущу растений – без какого-либо видимого эффекта, – а затем подскочил к торчащей из стены руке и потянул что есть силы. Зеленая стена выгнулась, но отпускать добычу не спешила.

Флип кинулся вслед за Раймоном и также вцепился в руку и потянул. И такого напора стена не выдержала. Раздался чавкающий звук, словно из вязкой трясины поднялся и лопнул пузырь болотного газа. Стебли рвались один за другим и провисали, истекая кровавым соком, а в образовавшейся дыре показалось плечо пленника, а затем шея и затылок.

– Сильнее! – крикнул Флип, скорее самому себе, чем Раймону, который не нуждался в подсказках. И они тянули как могли, пока зеленая стена не сдалась. Флип чудом устоял на ногах, когда на него навалилось крупное и тяжелое тело светловолосого парня. Они с Раймоном перехватили парня под руки и поволокли к двери. Никаких признаков жизни тот не подавал, но Флип надеялся, что бедняга просто лишился чувств, а не задохнулся в объятиях лиан.

По-настоящему Флип посмотрел на спасенного, только когда они оттащили тело туда, где не было никаких растений. Это и в самом деле оказался брешист, совсем еще мальчишка, пусть и крепкий для своих лет, но вряд ли старше шестнадцати. Присев на корточки, Флип прижал пальцы к его шее и нащупал пульс.

– Живой? – прохрипел Раймон.

Флип кивнул.

– Вроде… Но я не врач. – Он потеребил мальчишку за плечо, хотя и знал, что этим его в чувство не приведешь. – Проклятье! Это даже смешно: мы в больнице, а врача днем с огнем не сыщешь!

– Живой! – с облегчением сказал Раймон. – Все-таки живой, дурак…

Он опустился на пол и провел по лицу пятерней, размазывая пот.

– Лоренц! – крикнула Ивонн и, отпихнув в сторону Хавьера, кинулась к мальчишке и упала перед ним на колени.

– Эй… – сказал Раймон. – Он это… Не надо. Он живой. Так Флип сказал, он проверил…

– Ты его знаешь? – удивился Флип.

– Знаю? – Ивонн даже головы не подняла. – Да. Нет. Его зовут Лоренц Дот. И он здесь из-за меня.

– Из-за тебя?

Певица кивнула.

– Он вызвался мне помочь, проводить до отеля, а потом они на нас напали, и…

– Ну, слушай… – сказал Флип. – В случившемся нет твоей вины. Не ты же на него напала, в конце концов.

– На него напали из-за меня! – выкрикнула Ивонн, и Флип благоразумно решил не спорить. – Если бы не я…

– Если бы не ты, – сказала Клара, кладя руку на плечо Ивонн, – мы бы его не нашли. Или нашли бы слишком поздно. Не вини себя за то, в чем нет твоей вины.

Флип не заметил, когда Клара подошла ближе, но вот она уже здесь – спокойная, уверенная, ну, или, по крайней мере, так казалось. Сам он не понимал, каким образом Кларе удается сохранять самообладание и чего ей это стоит, однако пример оказался заразительным. Она права. Здесь и сейчас – худшее время и место, чтобы предаваться отчаянью и самобичеванию. Как бы заманчиво ни выглядела эта тропинка, сбежать от реальности по ней не получится.

Ивонн некоторое время глядела на девушку, и постепенно черты ее лица разгладились, стали мягче. Она не смирилась, однако признала ее правоту, хотя сложно сказать, что именно на нее подействовало: слова Клары или хватило обмена взглядами.

– Бедный мальчик, – проговорила Ивонн и погладила юного брешиста по бледному лбу. – Он ведь был настоящим рыцарем. Так отважно кинулся на мою защиту… Такое чувство, что он просто спит.

– Так оно и есть, – кивнула Клара. – Он спит. Но не просто.

Флип глянул на Хавьера. Тот стоял, надувшись как индюк, громко сопел, однако ни слова не сказал о том, что его возлюбленная нянчится с человеком, который по определению был его врагом номер один. Поумнел, что ли? Или повзрослел? Зато у Раймона Бальбоа ума явно не прибавилось – все-таки есть в этом мире хоть какая-то стабильность.

– Спит? – переспросил он. – Э… Ну… Как это «спит»?!

А поскольку никто ему не ответил, Раймон решил взять дело в свои руки:

– Эй! Треска! Или как там тебя… Давай, просыпайся, черт бы тебя побрал, нашел время дрыхнуть!

Разумеется, мальчишка даже не вздрогнул, но Раймона этим было не остановить, и он ткнул парня пальцем под ребра.

– Давай, давай! Утро уже! Пора вставать! – Он занес руку, явно собираясь отвесить парню затрещину.

– Не надо, – сказала Клара. – Оставь. Так ты его не разбудишь.

– Да? – захлопал глазами Раймон. – Но… Э-э… О!

И тут он увидел свое ведро, валяющееся на полу. К тому времени Раймон, похоже, окончательно уверился в том, что жестяное ведро – средство настолько универсальное, что незаменимо в любой жизненной ситуации.

– Так это… Надо вылить на него ведро воды! Мой отчим всегда так делает – если я перебрал ночью и проснуться не могу. Ведро воды на голову – и готово: я уже на ногах и ору во всю глотку!

Клара отпрянула и кое-как проговорила:

– Но здесь нет воды…

– Точно, – кивнул Раймон. – Нужно найти уборную. В кране всегда есть вода. Ничего, дружище. – Он потрепал спящего мальчишку по плечу. – Мы тебя быстро разбудим, ты только потерпи немножко.

Раймон посмотрел на Клару, на Флипа, на всех остальных и спросил с дрожащей надеждой в голосе:

– Он ведь проснется, да? Все же просыпаются…

Но никто ему не ответил, и искать уборную никто, похоже, не собирался, даже сам Раймон.

Клара встала и развернулась к стене лиан, сжимая и разжимая кулаки, как если бы готовилась кинуться в драку. Сейчас лицо ее было бледнее, чем у покойника, плотно сжатые губы вытянулись в ниточку, а в глазах все сильнее и яростнее разгоралось пламя. И, глядя на девушку, Флип напрягся. Неважно, что она задумала, сейчас он готов был пойти за ней хоть в адское пекло. А далеко идти и не потребуется: полдюжины шагов, не больше.

Флип очень сильно сомневался, что у этих растений имеются хотя бы зачатки разума. У них не было ни глаз, ни других понятных ему органов чувств. И тем не менее жуткие цветы что-то почувствовали. Стена вдруг выгнулась назад, одна за другой по ней прокатились волны – сверху вниз и в обратную сторону, толстые стебли задрожали, как нити паутины, в которой бьется пойманная муха. Белые соцветия разворачивались в сторону Клары, и в тот момент Флип и представить себе не мог более жуткой картины. Среди его друзей часто как шутка повторялась расхожая фраза, что, если долго всматриваться в бездну, в конце концов бездна начнет смотреть на тебя. Но впервые в жизни он на собственной шкуре ощутил, каково это, когда на тебя глядит нечто такое, чью природу человеческим умом не понять и не постичь. И от этого взгляда, который, по сути, был даже не взглядом, а чем-то еще, его замутило. Флипу казалось, что он задыхается, желудок сжался, ладони и загривок покрылись липким потом…

Тереза Аркана с пепельно-серым лицом шагнула вперед и встала за спиной у Клары; у предводительницы анархистов дергался левый глаз, и, сама того не замечая, она непрерывно чесала ладони. Сильвия левой рукой тянул себя за бороду, а правой вцепился в плечо Хавьера, да так, что тот скривился от боли, но при этом не пытался освободиться.

– Оно знает, что ты здесь, – негромко сказала Тереза.

Клара вздрогнула.

– Кто знает?

Предводительница анархистов повела плечами.

– Понятия не имею и знать не хочу. Но оно тебя ждет. Там.

Она кивком указала на живую стену, и, словно в подтверждение ее словам, все цветы как один затряслись. Лианы на мгновение замерли, а затем задвигались быстрее, затягиваясь в сложные, причудливые и совершенно безумные узлы.

– Кхе-кхе… – раздалось за спиной вежливое покашливание, здесь и сейчас неуместное настолько, что Флип вздрогнул. И вздрогнул еще раз, когда, обернувшись, увидел виноватую улыбку.

Вторник стоял у дверного косяка и пальцем поправлял на носу очки.

– Прошу прощения, если порчу торжественную героическую сцену, – сказал он. – Но у меня есть один небольшой вопрос…

– Вопрос?!

– Просто маленькое уточнение, – сказал Вторник. – А что мы собираемся делать?

– Что… – начал Флип и замолчал. Посмотрел с надеждой на Клару, но та так ничего и не ответила.

А стена из лиан, словно почувствовав общее замешательство, выгнулась вперед. Узлы из стеблей затянулись еще туже, и послышался скрип, с каким трутся друг о друга резиновые шланги.

Вторник прочистил горло.

– На самом деле, – сказал он с извиняющимися нотками в голосе, – могу я внести предложение?

И, не дожидаясь ответа, продолжил:

– Просто пока мы сюда шли, я приметил пожарный щит. Может, стоит позаимствовать оттуда топор?

Флип так и не понял, то ли это было какое-то утонченное издевательство, то ли этот Вторник действительно жил в особом мире, недоступном пониманию обычных людей. В мире, в котором все происходящее вокруг него не более чем спектакль, а он сам – его единственный зритель, лишь изредка позволяющий себе реплики из зала. То, что Тереза Аркана не заорала на него и не обложила благим матом за то, что он до сих пор молчал, свидетельствовало в пользу второй версии.

– Топор? – Предводительница анархистов хмыкнула. – А что? Отличная идея. Топор, как известно, лучшее средство от сорняков.

– Вот и мой прадед так говорил. – улыбнулся Сильвия. – Ну, который по отцовской линии.