Ожидание разлито в воздухе, густое и липкое, как медовый сироп. Оно гудит, точно потревоженное осиное гнездо, оно стонет, как высоковольтные провода, оно рокочет, словно штормовое море. Звуки, которые на самом деле вовсе не звуки, поскольку их нельзя услышать ушами, но можно почувствовать кожей, волнами выплескиваются на арену. Они заставляют воздух дрожать и мерцать, наполняют его золотыми искрами, что резвятся и играют в тяжелом свете прожекторов. Арена похожа на волшебную драгоценность, сверкающее чудо из чудес, парящее в густой темноте. От нее невозможно отвести глаз. И Дафна смотрит на нее затаив дыхание, с остановившимся от волнения сердцем. Смотрит не из зала, как полагается, а откуда-то еще, но сейчас это не имеет значения. Важно только то, что происходит на арене. А там…

– Дамы и господа! – грохочет незримый голос. – Только сегодня и только у нас! Впервые на арене! Несравненная Ивонн Ванмеер!

Она не выходит; она появляется на арене так, будто была там всегда, – высокая стройная женщина в обтягивающем сине-зеленом платье. Струящаяся ткань мягко переливается и блестит и так плотно облегает тело, что выглядит второй кожей или, быть может, чешуей. На узком белом лице застыло отрешенное выражение, словно мыслями эта Ивонн не здесь, а где-то еще, но на губах играет легкая улыбка. Женщина стоит на одном месте, но в то же время она не переставая двигается: плавно покачивается из стороны в сторону, слегка извивается и танцует руками. Дафна не понимает, начался ли уже номер или Ивонн только разминается, но смотрит на это, широко раскрыв рот. Каждое движение Ивонн очаровывает и пугает, но это тот самый правильный страх, что вынуждает смотреть и смотреть с замирающим сердцем. Так чарует и пугает змея, скользящая в густой траве.

– Какая же она красивая! – Дафна слышит рядом с собой тихий голосок, однако не в состоянии сказать, кому он принадлежит. Для этого нужно повернуть голову, а Дафна на такое не способна. Представление уже началось, а в этом Представлении у нее очень важная роль. Но сейчас она зритель, а раз так, то должна смотреть. Отвернуться даже на крошечную долю секунды – значит все испортить. И Дафна смотрит.

Движения Ивонн становятся более резкими и сложными. Ее тело словно перетекает из одной немыслимой позы в другую, и при этом Дафне не удается отследить, как же она это делает. Вроде ничего не меняется, но Ивонн двигается так, будто в ее теле совсем нет костей.

Откуда-то начинает звучать музыка: медленная, тягучая, похожая на танго, но совсем другая. Вместо привычного аккордеона звучат скрипучие дудки и слышится металлическое позвякивание бубна. Эти звуки наводят Дафну на странные мысли. Она думает о местах, в которых никогда не бывала, о которых только читала в книжках. Она думает о бескрайних пустынях, о зыбких морях из желтого песка. Она думает о безжалостном белом солнце, способном ослепить любого, кто осмелится на него взглянуть, о заброшенных городах со стенами из красного камня и об обманчивых миражах. Она думает о змеях…

Из темноты на арену выходит Сарацин. Он идет, наклонив вперед вытянутую голову. Медленно обходит извивающуюся Ивонн – один, два, три круга, – а затем садится на песок, скрестив ноги на свой сарацинский манер. Ивонн будто его не замечает, но в ее движениях появляется настороженность. Она плавно покачивается, она напряжена, как натянутая струна, она не моргая смотрит на Сарацина, и видно, что она ничего не боится, а вот пустоголовая кукла трясется от страха. Но Сарацин берет себя в руки и из складок одежды достает причудливого вида дудку с широким раструбом на конце. Он подносит ее к нарисованным губам и… начинает играть? Дафна не может сказать наверняка: музыка, звучащая отовсюду, нисколько не меняется.

– Это же заклинатель змей! – с придыханием говорит кто-то. – Как в сказках «Долгой Ночи»!

Дафна кивает, не спуская глаз с арены. Она боится что-нибудь упустить.

Прижимая дудку к губам, Сарацин наклоняется вправо. То же самое делает и Ивонн. Тогда Сарацин наклоняется в другую сторону – Ивонн следует за его движениями, будто он тянет ее за невидимые нити. Влево и вверх, поворот, так что руки девушки сплетаются и затягиваются в немыслимый узел. Затягиваются и вновь распутываются, скользят вдоль тела и замирают на бедрах.

– Он заставляет ее плясать! Плясать под свою дудку!

Дафна хочет кивнуть, потому что все выглядит именно так, но вместо этого говорит тихим шепотом:

– Нет! Это он так думает, но никто не может заставить ее плясать. Она танцует, потому что ей нравится. Она сама себе хозяйка.

В тот же миг Сарацин вскакивает, и в его руках вместо дудки оказывается кривая сабля.

– Мерзкая блудница! – верещит он. – Да как ты смеешь мне перечить? Как ты смеешь так себя вести на людях? Ты позоришь…

Он взмахивает саблей с явным намерением отрубить Ивонн голову. Но там, где она стояла, ее уже нет. Теперь уже Ивонн скользит вокруг Сарацина, плавно и быстро, сжимая кольцо. Сарацин машет кривой саблей, но ни один из его ударов не достигает цели.

– Может, и блудница, – говорит Ивонн мягким, бархатистым голосом. – Но кто ты такой, чтобы указывать мне, кем быть?

– Я мужчина! – верещит Сарацин. – Я имею право…

– Ничего ты не имеешь, – вздыхает Ивонн. – Ты жалкая кукла с пустой головой.

И в тот же миг она оказывается с ним рядом. Кривая сабля падает в песок арены и уползает серебристой змеей. А Ивонн берет голову Сарацина двумя руками, и та взрывается фонтанами серпантина и брызгами конфетти. Разноцветные бумажные ленты устремляются вверх и исчезают.

Музыка затухает. Ивонн раскланивается, переступает через ворох одежды – единственное, что осталось от Сарацина, – и уходит с арены.

– Фи! – слышится голос из темноты. – Какой грубый и вульгарный номер! Разве так можно?

– И мораль, если ты обратила внимание, притянута за уши. Причина и следствие никак не связаны между собой. Женщина-змея сама по себе сильнейшая метафора, и так ее опошлить – это настоящее кощунство!

– Вот что бывает, если делаешь ставку на невзыскательную публику. В итоге начинаешь подстраиваться под ее вкусы… Впрочем, он тоже хорош! Начал один номер, закончил другой…

– Тс-с! Тс-с! Дождитесь своей очереди…

– Дамы и господа! – снова грохочет голос из ниоткуда и одновременно отовсюду, заглушая прочие голоса и звуки. – Давайте же поприветствуем новую восходящую звезду: несравненного Этьена Арти и его удивительную Шляпу Чудес!

В темноте кто-то возмущенно сопит. И хотя голоса кукол звучат очень похоже, Дафна узнаёт Доктора. Вечно он чем-то недоволен.

– Да как же так-то? Фокусы? Третьим номером? Ох… Ей бы не помешало поработать над драматургией. Это никуда не годится! Номера верхнего и нижнего уровня полагается чередовать во избежание защемления шейного нерва и приступов головокружения…

На арену пружинящей походкой выходит невысокий юноша хрупкого телосложения в полосатом костюме и высоком полосатом цилиндре. Кланяется невидимой публике, сверкая белозубой улыбкой. Цилиндр соскальзывает у него с головы, но Этьен ловит его на лету, так что и не поймешь, небрежность это или так задумано.

Держа шляпу за высокую тулью, Этьен демонстрирует содержимое, а точнее – его отсутствие, зрительному залу. И на тот случай, если у кого-то еще остались сомнения в том, что цилиндр пуст, он выворачивает его наизнанку.

– Надеюсь, он не будет доставать из своей шляпы белого кролика? – сварливо говорит Ведьма. – От такой банальности меня стошнит!

– А я люблю кроликов, – возражает Принцесса. – Они такие миленькие, у них такие чудесные усики, такие очаровательные носики…

– О нет! – стонет Ведьма. – Чую, меня стошнит и без крольчатины.

Этьен, продолжая улыбаться, опускает руку в цилиндр и делает вид, что что-то там ищет. Звучит барабанная дробь, вот сейчас… И Этьен, точно морковку с грядки, выдергивает из шляпы кролика. Отвратительно белого, с красными глазами и дрожащим розовым носом. Этьен держит его за длинные уши, а кролик быстро-быстро дергает задней лапой. Барабанная дробь сменяется разочарованным кваканьем трубы.

– Ну вот! – торжествует Ведьма. – А я что говорила? Дилетанты, лишенные даже зачатков фантазии. Кролик из шляпы – это надо же до такого додуматься! И что дальше? Парочка голубей в рукаве и крапленый валет в колоде карт?

Дафна поджимает губы. Ей не хочется соглашаться с Ведьмой, но что поделаешь, если более банальный и скучный фокус, чем кролик из шляпы, и придумать сложно? Дафна чувствует разочарование.

– Я же говорила! Говорила! – радуется Принцесса. – Ты только посмотри на эту миленькую усатую мордочку. Разве он не очаровашка?

Но Этьен далеко не так прост, как можно подумать. Он поднимает и кролика, и шляпу высоко над головой, словно сумасшедший торговец с блошиного рынка, зазывающий покупателей. И говорит что-то такое, чего Дафна совсем не понимает:

– Любые сочетания слов законны. Каждое слово включает в себя понятие, а каждое понятие включает в себя новые слова. Кролик и шляпа – понятия, связанные столь тесно, что при более внимательном изучении их вполне можно счесть единым целым, из чего следует, что каждая шляпа включает в себя идею кролика, а каждый кролик – идею шляпы.

– Вот только не надо лекций, – ворчит Доктор. – Лекции сбивают темп, я уж молчу о том, что все это бред сумасшедшего…

– Ой! Ну кто бы говорил! – фыркает Принцесса. – Ты лучше посмотри, какой милый у него кроличек!

– Следовательно, – говорит Этьен, не слушая голоса из зала, – опираясь на это тождество, мы можем выстроить цепочку и разворачивать ее любым удобным для нас способом. Например, вот так…

И он достает шляпу из кролика, из которой достает другую шляпу, из которой достает другого кролика… Дафна не понимает, как он это делает, но от этой вереницы кроликов и шляп ей становится не по себе.

– И все равно это банально, – не унимается Ведьма. – Свести все к бесконечной рекурсии – слишком очевидный ход.

– Однако, приняв за данность тождество понятий, мы должны признать и их исключительность, то есть если каждый кролик является шляпой, то никакой конкретный кролик шляпой являться не может, следовательно, и никакая конкретная шляпа не может быть шляпой!

– Эй! Эй! Погодите. Что-то я запутался. Как так…

– Для иллюстрации этого чудесного явления мне потребуется помощь добровольца из зала. Может быть, вы, мадам? Прошу, выходите, не стесняйтесь.

Он протягивает руку, и из темноты, покачиваясь, выходит Принцесса. Или Ведьма – попробуй разбери. Оба ее лица обращены к залу, она выглядит одновременно и смущенно, и озадаченно. И испуганно… Она чует подвох.

– Я? Почему я? Я ничего не понимаю в кроликах и шляпах.

– Являя собой дуалистический архетип, – говорит Этьен, – вы, мадам, в силу своей карнавальной природы представляете идеальный образец исключительного понятия. То есть, являясь Принцессой, вы в то же время являетесь и Ведьмой. Но будучи и тем и другим, вы обращаетесь в нечто, исключающее и то и другое…

– Нет, нет, нет. – На нарисованных лицах Принцессы-Ведьмы отражается паника. – К чему это ты клонишь? Я не хочу! Я буду протестовать! Я подам жалобу!

– И все это, – с нажимом говорит Этьен, – подводит нас к классическому иллюзиону, без которого ни одно выступление фокусника не может считаться состоявшимся. Номеру, более известному как сепарация.

– О нет! – говорит Доктор. – Это же мой номер. Он украл мой номер! Вот так всегда с этими поэтами: тащат всё, что видят!

– Нет! – верещит Принцесса и топает ногами. – Нет! Нет! Нет! Я не хочу! Я не желаю! Я категорически против того, чтобы меня сепарировали!

– И в кои-то веки, – бухтит Ведьма, – я полностью, абсолютно и целиком согласна с этой пустоголовой идиоткой.

Но Этьен лишь улыбается, а вместо шляпы и кролика у него в руках звенит блестящая пила. Принцесса-Ведьма вдруг оказывается в расписном деревянном ящике, так что наружу торчит только ее голова. Точнее, обе ее головы.

– Ничего у тебя не получится, – шипит Ведьма. – Мы есть одно и то же, нас невозможно разделить. Две стороны одной медали, следовательно, в один конкретный момент ты можешь иметь дело лишь с одной из нас.

– В этом и заключается ущербность выбора «или-или», – говорит Этьен. – Шляпа или кролик?

– Но ты же сам себе противоречишь! – визжит Принцесса. – Нет ни шляпы, ни кролика!

Но в этот миг сверкающее полотно пилы ныряет в прорезь расписного ящика.

– Все, что я делаю, – говорит Этьен, – это освобождаю слова, ибо только там, где есть свобода, только там и возможна настоящая поэзия.

Взмах пилы, всего один, но большего и не требуется. Этьен раздвигает ящик и откидывает крышки. Принцесса встает и смотрит на Ведьму, Ведьма смотрит на Принцессу. Обе потрясенно молчат.

– Так вот ты какая на самом деле… – говорит наконец Ведьма и тянет к Принцессе руку. Та мелко дрожит и пятится.

– А ты, ты… – отвечает Принцесса, задыхаясь словами. Рот в форме сердечка растянулся в кривую букву «О». – Да ты уродина!

Ведьма щурится, кривит рот.

– Как ты меня назвала? Ты, тупая овца, как ты меня назвала?

– Уродина, уродина, уродина! – верещит Принцесса. – Мерзкая вонючая уродина – вот ты кто! Да как тебе только наглости хватило говорить, что мы с тобой одно и то же?

Ведьма ничего не говорит. Она бросается на Принцессу, как коршун на цыпленка, она колотит ее кулаками, она пихает ее локтями, она пинает ее тяжелыми башмаками. Та, впрочем, не остается в долгу, и, не прекращая бороться, обе падают в опилки. Мутузя друг друга, они катаются по арене и в конце концов пропадают из виду; некоторое время Дафна еще слышит их визгливые крики, но потом стихают и они.

– Какая прискорбная сцена, – говорит Доктор. – Однако наводит на мысли. Только непонятно на какие.

– Прошу прощения, я правильно понимаю, что это был комический финал? Просто когда началась лекция, я несколько запутался…

– Комический? В самом деле? А мне показалось, что финал откровенно запорот дешевым психологизмом, абсолютно неуместным в данной ситуации. Сепарация? Серьезно?

– Тс-с!

Прожекторы гаснут, остается всего один. Этьен стоит в сужающемся круге света, прижимая к груди полосатый цилиндр, а у него на голове устроился белый кролик, с аппетитом мусоля капустный листок. Кролик, в данный момент являющийся шляпой.

Свет меркнет окончательно, и арена погружается во тьму.

Но тьма не вечна и не бесконечна. Один за другим в ее глубине вспыхивают мерцающие огоньки, но лишь когда появляется круглощекий и пучеглазый лик Луны, расплескивая мягкий голубоватый свет, Дафна понимает, что огоньки – это на самом деле звезды. Купол шатра никуда не исчезает, но в то же время Дафна видит, как прямо над ней разворачивается бездонная пропасть ночного неба. Звезды не стоят на месте, они кружатся в диковинных вихрях, собираются в немыслимые созвездия, а Луна плывет сквозь них, таращит глаза в немом изумлении, надувает щеки и морщит рот. Что-то в круглом лунном лике кажется Дафне знакомым, и она хмурится, пытаясь вспомнить, где могла видеть эту расплывающуюся физиономию.

– Да это же господин Президент! – восклицает девочка. – Господин Президент Республики! Зачем он стал Луной?

Ее вопрос остается без ответа, потому что в этот момент слышатся тарахтение и треск работающего мотора, и на фоне лунного диска возникает силуэт летящего биплана. Словно крошечная мошка, вьющаяся перед лицом великана. И пусть Дафна не видит отважных мышей-пилотов, она легко представляет мохнатые мордочки и дрожащие от нетерпения усы. И она думает: «Только бы они дотянули до края ковра»!

– Ну, наконец-то, – говорит кто-то из кукол. Солдат? Черт? А может, Смерть? – То, чего мы все с таким нетерпением ждали: простой, понятный, честный номер. Да еще и на верхнем уровне.

– Я бы на твоем месте не спешил с выводами. Простой и честный – это не про нее.

Самолет на фоне Луны-Президента делает двойную бочку. Дафна знает это, потому что когда-то давно Макс научил ее всем фигурам высшего пилотажа. И она знает, что далеко не всякому пилоту по силам выполнить такой трюк. Нужна скорость, нужна высота и нужен разгон. Тем не менее кажется, будто биплан не двигается с места. Не приближается и не удаляется, хотя Дафна видит размытое пятно вращающегося пропеллера и слышит стрекот работающего мотора, а значит, биплан все-таки летит. Просто он летит не здесь, а где-то еще. А здесь…

Дафна опускает взгляд и видит, как на арену выходит Солдат, волоча за собой на веревке карикатурно огромную пушку на больших колесах. Его лицо, насколько это слово применимо к маске из папье-маше, раскраснелось от натуги, похожие на обувную щетку усы стоят дыбом. Солдат громко кряхтит и вытирает со лба несуществующий пот. Вокруг пушки как заведенный скачет Черт, воинственно потрясая трезубцем, но не пытаясь помочь. Однако когда Солдат устанавливает свое орудие посреди арены, Черт ловко ныряет в черное пушечное дуло и пропадает из виду.

– А здесь тесновато, – слышится его приглушенный голос. – И жутко воняет серой! Или это от меня?

Он мерзко хихикает, но лицо Солдата остается сосредоточенным и серьезным. Он хмурится на летящий биплан, прикидывает расстояние, вытянув руку с поднятым большим пальцем, щурит левый глаз, а затем начинает наводить пушку на цель.

– Эй! Эй! – возмущается Черт. – Ты бы поаккуратнее! Меня укачивает, очень неудобно…

В ответ на его стенания Солдат лишь фыркает. Установив пушку под нужным углом, он оборачивается к залу и вытягивается по стойке смирно.

– Дамы и господа, – грохочет невидимый голос. – Только сегодня, только у нас! Невероятный полет! Живое ядро и стрельба по движущимся мишеням! Смотрите и трепещите!

– Эй! Эй! – В голосе Черта звучит испуг. – Погодите, погодите… Кажется, я передумал. Мне это не нравится… Меня не известили, что…

Но Солдат чиркает спичкой о голенище сапога и поджигает запальный шнур. Вспыхивает яркий огонек, шнур громко трещит и плюется искрами. Солдат затыкает уши пальцами.

– Я не хочу быть… Бля!.. – отчаянно кричит Черт, но в тот же миг пушка громко бу́хает: бу-у-ум!

А Солдат отскакивает от пушки и следит за полетом живого ядра, приставив ладонь козырьком ко лбу.

Черт вопит благим матом. Он летит по дуге, кувыркаясь в воздухе; он размахивает руками, сучит ногами и сыплет проклятьями, а красный плащик трепещет на ветру. Он летит прямо к зависшему в воздухе биплану – два ярко-красных пятна, которым суждено встретиться и слиться воедино. Так думает Дафна, а еще думает о том, собьет ли летящий Черт самолет с неба. Наверняка же собьет… Но в самый последний момент, когда кажется, что столкновения не избежать, биплан уходит в сторону, и дергающийся Черт проносится мимо, поминая самого себя на все лады. Перед ним вырастает огромный лик, и Черт врезается в круглый глаз, да так и остается торчать из лунной глазницы, дрыгая ногами.

– Промазал! – кричит из зала Доктор. – Говорил же я тебе: нужно лечить косоглазие!

Солдат в ярости топает ногами и грозит кулаками не то самолету, не то корчащейся от боли Луне с лицом Президента Республики. Черт дергается, но самостоятельно выбраться из ловушки не в состоянии. И Луне это ой как не нравится: она морщится, она кривится, она разевает рот… И хотя выглядит это отвратительно, Дафне становится жалко бедняжку. Уж Луна-то ничем не заслужила подобного обращения! А Президент Республики… Про Президента Дафна не знает ничего, кроме того, что он похож на жабу.

Тем временем Луна начинает раскачиваться из стороны в сторону, видимо, решив, что единственный способ избавиться от досадной соринки в глазу – это перевернуться лицом вниз.

– Кстати, – говорит Доктор, – я знаю отличный метод подправить зрение: нужно положить на переносицу горячее яйцо. Или холодное? В общем, что-то большое и круглое…

В тот же миг большая и круглая Луна совершает полный оборот и падает с небес на арену. Солдат только и успевает, что вскинуть руки, и исчезает под огромным дымящимся серым камнем. Исчезает вместе со своей дурацкой пушкой, шляпой и сапогами, и только смятая жестяная труба остается лежать на арене. А Луна… Что Луна? По ее молочно-белой поверхности разбегаются трещины, и она разваливается на части, точно огромное яйцо. Множество разноцветных воздушных шаров поднимаются вверх и исчезают под куполом.

– Ну ничего себе! – с восхищением говорит Доктор. – Вот это я понимаю: эффектный финал! Шикарно! Грандиозно! И, прошу заметить, целиком и полностью наша заслуга, фактически без ее участия. Сбить Луну с неба! Это надо же до такого додуматься!

Ярко-красный биплан делает мертвую петлю и зависает над ареной. Из кабины выглядывают мохнатые мышиные мордочки, на первый взгляд весьма и весьма довольные жизнью. Длинные усики дрожат от нетерпения. Мыши выбрасывают из кабины веревочную лестницу и сбегают по ней быстро и ловко. Они хватают еще дымящиеся куски развалившейся Луны и… начинают уплетать их за обе щеки. У Дафны аж глаза лезут на лоб: такого она не ожидала. И не она одна.

– Эй! – удивляется Доктор. – Они собираются съесть Луну?! В самом деле?!

– Все мыши любят сыр, – философски замечает Смерть. – А Луна, как известно, сделана из сыра. Все логично.

– А тебе не кажется, что это уже перебор? Номер и без того перенасыщен цитатами и отсылками, зачем пихать их еще больше?

– Хулы не будет, – вздыхает Смерть.

– Вот! И ты туда же! А между тем все это искажает первоначальную задумку, и вместо простого блюда получается винегрет, к тому же пересоленный. Я же, прошу заметить, являюсь активным сторонником здорового питания…

Смерть молчит. Мыши к тому времени успевают разделаться с сырной Луной и, довольные, стоят посреди арены, раскланиваясь перед невидимыми зрителями. А затем разбегаются. Красный биплан начинает подниматься вверх, но не как самолет, а как еще один воздушный шар. Он поднимается, поднимается и исчезает в густой темноте.

– Я правильно понимаю, что я следующий? – говорит Доктор. – Вы же, друг мой, всегда выступаете последним?

– Прошу, – отвечает Смерть. – Мне спешить некуда. Я всегда прихожу вовремя.

– Ну конечно, конечно, – говорит Доктор. – А еще вы известный любитель говорить штампами. Но так и быть, не стану пропускать вас вперед.

Из темноты уже грохочут фанфары, гремят литавры, визжат скрипки и воет каллиопа. И под эту немыслимую какофонию на арену выходит слон Соломон.

Он идет медленно, покачиваясь, с полным осознанием собственного величия и силы. Он никуда не спешит: слоны никогда не спешат. На нем ярко-красная, расшитая золотом попона, а на голове плюмаж из крашеных страусиных перьев, и откуда-то Дафна знает, что Соломону нравится его наряд. По-своему он им даже гордится, как гордится и всадницей, восседающей на загривке: высокой и статной Ирмой Бенедиктой Буше. И как только Дафна ее видит, у нее замирает сердце и перехватывает дыхание.

– Мама… – шепчет Дафна.

Ей хочется закричать во все горло, завопить что есть силы: «Мама, я здесь!», но она понимает, что так делать нельзя. Нельзя мешать Представлению.

Доктор, ковыляя, выходит на арену. Щурится от света прожекторов и раскланивается: сперва перед залом, затем перед слоном и его грозной наездницей. В одной руке у него кожаный саквояж, в другой – принадлежавшая Солдату труба, которую Доктор приставляет к уху на манер слуховой трубки.

– Так-так-так! И что же тут у нас?

В этот момент слон поднимает хобот и громко трубит, и Доктор валится на спину, изображая, что он оглушен.

– Какой ужас! – восклицает он. – Да у вас, голубчик, шумы в сердце! Да-да, именно они, можете не сомневаться: я в таких вещах разбираюсь!

Он вскакивает, отряхивается от опилок и сердито зыркает по сторонам.

– Ну, ничего, ничего, мы это быстро поправим! Главное что? Найти то, чем сердце успокоится, не так ли? Никаких треволнений, никаких забот – я правильно говорю?

Он открывает саквояж и достает из него… Дафну.

Она не понимает, как это происходит. Только что она смотрела на все происходящее со стороны. И вот уже стоит на арене, и противный мерзкий Доктор с длинным носом держит ее за плечи. Держит крепко, так, чтобы Дафна и не подумала вырываться. Впрочем, она и не думает. Сейчас она чувствует себя беспомощной, как котенок в когтях у хищной птицы.

– Сюрприз! – тянет доктор и улыбается нарисованным ртом. – Никто же не обещал, что мы будем играть честно, да?

Слон топчется на месте, а затем отступает от Дафны и от ее мучителя. Он выглядит растерянным и озадаченным, насколько это слово вообще применимо к слону, а мама… Маму Дафна не видит. Она сидит слишком высоко, а из-за мерзкого Доктора поднять голову не получается.

– Ну как? Узнаёшь ее? – хихикает доктор. – Это же та самая вредная девчонка, которая бросила в тебя яблоком! Помнишь ее? Помнишь, как это было обидно? Как унизительно? Ты – Король Джунглей! Ты – Правитель и Повелитель! Тебе должны приносить дары и поклоняться. А они кидают тебе жалкие подачки, как последнему нищему! Ну что ж, теперь у тебя есть возможность поквитаться. Теперь ты можешь показать, кто здесь главный на самом деле… Не так ли? Меня часто спрашивают: чем сердце успокоится? И вот мой ответ: месть исцеляет.

Он толкает Дафну, выставляет ее перед собой, точно живой щит. Острые пальцы вонзаются в плечи так сильно, что ей хочется кричать от боли. А еще ей хочется кричать о том, что никогда в жизни она не обижала Соломона и яблоко она кинула ему вовсе не потому, что думала его унизить, а потому, что он любит яблоки, и это все знают… Но она молчит, и слезы катятся по щекам.

Слон качает головой, толстый хобот мотается из стороны в сторону. Он отступает еще на полшага, и Дафна сжимается. Вот сейчас он ударит, и от нее и мокрого места не останется. Или он наступит на нее и раздавит в лепешку, как букашку. Ведь для него она и есть букашка. Он – Царь Джунглей, он – слон Соломон. А она – всего-навсего маленькая девочка, которая посмела…

– Какие же вы все жалкие дураки! – говорит мадам Буше. – Тупые пустоголовые куклы.

– Эй! Эй! – возмущается Доктор. – Я бы попросил не переходить на личности! Между прочим, у меня есть диплом, в котором черным по белому написано, что я не тупой. И еще один диплом, в котором сказано, что я не дурак!

– Ну а что еще взять с дурака? – вздыхает мадам Буше.

Огромный хобот тянется к Дафне и опускается на плечо. И она кричит – поначалу от страха, но затем от восторга. Потому что Соломон вовсе не собирается давить ее. Он мягко обнимает ее, обхватывает хоботом и поднимает вверх. Дафна едва ли успевает понять, что происходит. Вот она стоит на земле, а вот уже оказывается высоко-высоко, на загривке у слона, и сильные мамины руки обнимают ее и прижимают к большой и теплой груди. И Дафна захлебывается от счастья. Ей так хорошо, что она смеется в голос и рыдает навзрыд. Так хорошо, что…

– Ну, это уже перебор, – говорит Доктор. – Разумеется, хорошее Представление подразумевает счастливый финал. Но зачем превращать его в слезоточивый фарс? А где катарсис? Где очищение через страдание и рвоту? Где вот это все? Мое личное мнение, что и этот номер откровенно запорот и победу по очкам следует засчитать…

– Да кого интересует твое мнение? – отвечает мадам Буше. – Тоже мне, критик выискался. Сгинь.

Она взмахивает рукой, а слон – хоботом, и мерзкий Докторишка, сметенный сильным ударом, с визгом улетает в темноту. Соломон бьет поклоны невидимой публике.

– Ну, вот и всё, золотце, – говорит мама, снова обнимая Дафну. – Вот и всё. Теперь мы можем пойти домой…

Дафна смотрит на мать и видит тень сомнения, омрачившую ее лицо. Мадам Буше даже не пытается улыбнуться.

– Домой? – переспрашивает Дафна, и мадам Буше кивает, но неуверенно. Она и сама прекрасно понимает, что уйти сейчас они не смогут.

– Нельзя, – говорит Дафна. – Представление еще не закончилось.

И она вновь оказывается где-то в темноте, и никакой мамы рядом нет. Она вновь смотрит на арену, на которой уже нет ни слона Соломона, ни мерзкого носатого Доктора, а есть только тонкая как тростинка девушка в красном берете и в полосатой тельняшке. Есть только Клара.

А навстречу ей из темноты выходит Смерть. Его высокая голова-череп блестит свежим лаком, но откуда-то Дафна знает, что это вовсе не папье-маше, а самая настоящая кость. В костлявых руках он держит песочные часы, в которых нет ни одной песчинки. Смерть идет не спеша – к чему ему спешить? Он тот, кто никогда не опаздывает, он тот, кто всегда приходит слишком рано.

Клара поворачивается в его сторону и приветствует его коротким кивком. Приветствует не насмешливо и не подобострастно, а как равного по силе противника. И Смерть отвечает ей таким же коротким кивком. В нарисованных черных глазах отражается красный берет Клары – словно где-то там, в несуществующей глубине, разгорается алое пламя.

– Ну что ж, – говорит Смерть и переворачивает пустые часы. – А вот теперь начинается настоящее шоу. Приступим?

– Это же убьет вас! – проговорил Вильгельм, с ужасом глядя на горсть таблеток, которые Макс высыпал на сухую морщинистую ладонь. – Вы с ума сошли!

Майор печально улыбнулся художнику.

– Сошел с ума? Что ж… Может быть. Но боюсь, для меня это единственный способ попасть на ту сторону.

– На ту сторону? – Вильгельм был мрачнее тучи. – Ну, если под той стороной вы подразумеваете загробный мир, тогда да, конечно, вы правы.

– Отнюдь, – возразил Макс. – Быть может, впервые за долгое время я не спешу на тот свет. Оказывается, есть места и поинтереснее. Но… Я говорил вам, что страдаю хронической бессонницей?

– Шесть тысяч восемьсот пятьдесят шесть раз, – буркнул Вильгельм. – Все уши прожужжали. Скоро начну думать, что это я страдаю хронической бессонницей.

Макс усмехнулся. Если этот добряк-художник еще находит силы для шуток, значит, еще не все потеряно. Но главное, что Вильгельм сомневается. Если бы не сомневался, давно бы набросился на него и отнял пресловутые таблетки. Сейчас же он смотрел на них с брезгливостью, как впечатлительная барышня на жабу, однако и выбить из руки не пытался.

– Вот поэтому, – сказал Макс, – для меня это единственный способ. Можно было бы попросить вас ударить меня по голове, но боюсь, если я просто потеряю сознание, то попаду не в Пространство Сна, а куда-то еще. В одно из тех мест, где мне бы не хотелось оказаться.

– Ха! Откуда вы знаете, что и сейчас не попадете в одно из таких мест?

– Я и не знаю, – ответил Макс, растерянно щурясь. – Я могу лишь надеяться. А надеждой живы будем. Лучше бы подали мне стакан воды. К сожалению, я не сподобился обзавестись детьми, которые сгорают от желания выполнить последнюю просьбу старика. Придется довольствоваться тем, что есть.

Шутка вышла чересчур натужной. Вильгельм не усмехнулся даже из вежливости, тем не менее взял со стола грязную чашку, из которой Макс обычно пил какао, и наполнил водой из графина. Отдавать, правда, не спешил.

– И все-таки, – сказал он. – Для непонятливых идиотов: какой у вас план?

– План? – Макс опустил взгляд на таблетки. Три, четыре, шесть… Было бы больше – взял бы и больше, но это весь его запас. – Не знаю. Просто уснуть и… А там будь что будет. Если повезет, я действительно попаду туда, в это самое Пространство Сна, и, может быть, у меня получится найти там Денизу. Или кого-то еще. Кто знает?

Вильгельм нахмурил лоб. На его лице морщины выглядели странно и неестественно, так, будто их нарисовали черным химическим карандашом.

– Вас что-то смущает, – сказал Макс. – Что-то кроме того, что все это звучит безумно и кончится плохо.

Вильгельм вздрогнул.

– Да. Наверное. Просто «смущает» не совсем верное слово. Я все думаю: а что, если вы правы? Что, если эти таблетки и в самом деле самый короткий путь туда, где бы это туда ни находилось?

Теперь уже вздрогнул Макс.

– А вот об этом вам думать не стоит.

– Почему? Если вы правы и они тоже находятся там, – он указал на спящих Сесиль и Этьена, – я мог бы попытаться их найти и вернуть.

– Только если я прав, – перебил его Макс. – А я в этом совсем не уверен. Но, в отличие от вас, дорогой друг, мне терять нечего. У вас же вся жизнь впереди.

– Самое глупое оправдание, которое мне доводилось слышать. В любой ситуации. И что это будет за жизнь, если я не попытаюсь им помочь? Если…

Вильгельм не стал договаривать «если они не проснутся», но это было и не нужно. На этот вопрос у Макса не нашлось ответа. Он стоял, потупив взор на большие белые таблетки на ладони, и думал так напряженно, что слышно было, как ворочаются мысли у него в голове – медленно, с громким скрипом, под аккомпанемент тяжелого дыхания. Шесть таблеток, всего шесть… Лошадиная доза, но хватит ли ему?

– Кто-то должен остаться, – сказал он. – Кто-то должен присмотреть за нами здесь, пока…

– Остаться! – В словах Вильгельма прозвучала горечь. – Сколько прошло времени? Неважно. Все равно ничего не изменилось. Меня уже тошнит от того, что я ничего не могу сделать. Того и гляди на стенку полезу. И если я останусь здесь один… Не знаю, что будет, но с катушек я точно слечу.

Несколько долгих минут Макс думал над его словами, взвешивал за и против.

– Ладно, – сказал он в итоге. – Я дам вам одну таблетку. Большого вреда от нее не будет. После одной таблетки все просыпаются.

Он хотел, чтобы это прозвучало как шутка, однако голос дрогнул: сейчас он уже сомневался, действительно ли все просыпаются после этих таблеток. И тем не менее… Он посмотрел на мрачное лицо Вильгельма, заглянул в его глаза и обреченно вздохнул. Может быть, он совершает большую ошибку, может быть, он поступает неправильно, но, может…

– Может, вдвоем нам повезет больше?