– Ты, Пачкуля, главное, не отставай, – говорил Сильвия. – Потеряться здесь легче легкого, а вот найтись – не всякому такое удавалось.

– В самом деле? – спросил Хавьер, шлепая по мелким лужам.

Этот Пачкуля у него уже в печенках сидел, но Сильвия будто нарочно вставлял прозвище в каждую фразу. Не иначе как для лучшей усвояемости. Хавьер был обижен и разочарован. Он-то думал, что, когда найдет настоящих анархистов, те будут на руках его носить и прославлять на все лады. А они дразнятся, как дети малые… Вывод напрашивался сам собой: это не настоящие анархисты, а какие-то клоуны. Беда в том, что за эту ночь Хавьер окончательно перестал понимать, что в этом мире настоящее, а что нет.

– Этот город, – вещал Сильвия, – похож на айсберг. В том смысле, что гораздо больше, чем кажется… Тут подземелий, туннелей и прочих переходов хватит на десяток городов и на маленькую деревеньку на сдачу.

– Ничего себе, – сказал Хавьер, которому все это было ни капельки не интересно. Куда больше его волновала мозоль на большом пальце и еще одна на пятке. Он натер их еще во время прогулки с Антуаном, а теперь они всё настойчивее напоминали о себе. Словно кто-то подбросил ему в башмаки раскаленных углей. – И что будет, если я все-таки потеряюсь?

– Ну… – протянул Сильвия. – Возможны варианты. Скорее всего, ты будешь блуждать в поисках выхода, пока не ослабеешь от голода, и лет через десять кто-нибудь случайно наткнется на твои кости. Это в лучшем случае, конечно.

– В лучшем? – дернулся Хавьер, у которого при упоминании о голоде заурчало в животе.

– Ну да, – кивнул Сильвия. – В худшем тебя сожрут гигантские крысы, или людоеды, или хищные слепые свиньи, или ты свалишься в коллектор и натурально утонешь в дерьме… Множество вариантов.

– Не смешно, – буркнул Хавьер.

– А кто шутит? – фыркнул Сильвия. – Городские катакомбы – место не для слабаков, опасности здесь на каждом шагу. Но ты не бойся, Пачкуля, пока я рядом, ничего с тобой не случится. Уж я-то за тобой пригляжу.

И хлопнул Хавьера по спине с такой силой, что тот едва устоял на ногах. Если бы он упал, было бы неприятно: лужи под ногами отнюдь не внушали доверия, да и пахли соответствующе. Хавьер мог только надеяться на то, что хлюпает у него в ботинках, – это вода хотя бы наполовину. А искупаться во всем этом – нет уж, увольте. После такого одежду придется сжечь, а где раздобыть денег на новую?

Туннель, по которому они шли, оказался широким, как улица, с невысоким арочным сводом. При желании Хавьер мог бы в прыжке дотянуться до потолка. Но никакого желания скакать у него не было, особенно с учетом того, что сверху непрерывно что-то капало, и чаще всего – ему за шиворот.

Как объяснил Сильвия, раньше здесь был обводной канал, соединявший реку с каналом Святого Мартина, но потом, лет двести назад, канал засыпали, потом засыпали еще раз, когда сверху проложили улицу. Хавьер так и не понял, что ему делать с этим знанием. Про себя же он решил, что, когда все закончится, он найдет себе другой свободный фронт, не настолько глубоко ушедший в подполье.

Они с Сильвией шагали последними. Флип со своей девицей, сумасшедшая Тереза Аркана и даже Вторник ушли далеко вперед. О том, где они сейчас, свидетельствовало только пятно желтого света от фонаря Терезы, но фигур Хавьер уже не различал и голосов не слышал. Приходилось довольствоваться компанией словоохотливого Сильвии, которого к тому времени Хавьер успел возненавидеть.

– Знавал я одного парня, – вещал бородатый анархист, – который вздумал составить карту подземных коммуникаций. То ли книгу хотел написать, то ли банк ограбить – не помню точно. И что? Съели за милую душу.

– Крысы? – Хавьер вздрогнул и чуть не выронил чемодан с бомбой. Крыс он, мягко говоря, недолюбливал, и нелепые байки Сильвии задели его за живое.

– Да если бы! – усмехнулся толстяк. – Тигр.

Несколько секунд Хавьер только и мог, что хлопать глазами на то, как Сильвия со скорбной миной качает головой.

– Вы что, издеваетесь? – не выдержал он в итоге. – Какой, к черту, тигр? Что это за цирк?

– Вот именно что цирк, – закивал Сильвия. – Бедолага то ли сбежал из шапито, то ли его просто выкинули, потому что не могли прокормить… В общем, за недельку в наших подземельях тигр совсем оголодал и совсем одурел. Итог предсказуем. Я к чему это рассказываю: здесь, под землей, нужно быть начеку. Никогда не угадаешь, что может ждать тебя за следующим поворотом.

– Но это же полный бред! – сказал Хавьер. – Тигр в подземном лабиринте! Вы еще скажите, что он был белый.

– С чего вдруг? – не понял Сильвия. – Обычный рыжий тигр. Но я слышал, что на другом берегу есть подземное озеро, и вот там видели крокодилов-альбиносов.

Хавьер закатил глаза. Всё. Хватит с него всего этого. Всех этих баек, всех этих… Хватит.

Минут пять они шли в молчании. На большее Хавьера не хватило.

– И что с ним стало?

– С кем? – не понял Сильвия.

– С тигром, конечно же, с кем же еще?

Сильвия с громким скрипом почесал бороду.

– Кто ж его знает? Сбежал, и больше его никто не видел. Может, сдох, а может, до сих пор бродит по туннелям, ищет, кем бы подкрепиться, и ждет нас за следующим поворотом.

– Потрясающе, – проговорил Хавьер и опять погрузился в молчание.

Мысли у него были спутанные и странные и для него самого – весьма неожиданные. Хавьер думал о том, что с него довольно. К чему эти бессмысленные попытки изменить мир, начать историю с чистого листа и прочий возвышенный бред? К черту. А это новое искусство – кому оно нужно, на самом деле? Да никому, и в первую очередь оно не нужно ему самому. А нужна ему тихая, спокойная жизнь вдали от всяческих потрясений.

Решено. Когда все это закончится, он первым делом побежит на вокзал и купит себе билет. Неважно куда, главное – подальше от Столицы. Он уедет в деревню, станет разводить свиней и кур, заведет коров и будет варить сыр. В общем, заживет нормальной человеческой жизнью. Он даже будет растить эти, как там их, тыквы. Хавьер понятия не имел, на кой черт ему сдались тыквы, но в его представлениях все фермеры только этим и занимались, а чем он хуже? Ну а если он все-таки не устоит и вновь возьмет в руки банку с краской… Что ж, тогда он будет красить исключительно сараи и заборы. Вот оно, самое достойное применение его талантам, к тому же польза людям.

Если надо, он даже заведет себе жену, почему бы и нет? Крепкую крестьянскую деваху с белыми руками, которая нарожает ему дюжину ребятишек. Но когда он подумал об этом, перед мысленным взором возникло точеное лицо Ивонн Ванмеер. Странно… Его любовница – бывшая, очевидно, – никоим образом не тянула на здоровый крестьянский идеал. Для того чтобы она достигла идеала, придется ее долго откармливать. Но ничего, на свежем воздухе…

– О чем задумался, Пачкуля? – пророкотал над ухом Сильвия. – Хотя можешь не говорить. С таким лицом только о женщинах и думают.

– Нет, – буркнул Хавьер, отстраняясь. – На самом деле… На самом деле я думал о бомбе.

Он постучал по крышке чемодана.

– Тоже по-своему женщина, – понимающе кивнул Сильвия. – А уж какой у нее взрывной характер…

Хавьер даже не улыбнулся, и Сильвия обиделся.

– Эй! Вообще-то, это была шутка. Ну, каламбур. Бомба – она же взрывается, значит…

– Я понял, – сказал Хавьер. – С первого раза.

– Да? Ну… Наверное, ты прав, Пачкуля, с бомбами лучше не шутить. Это, кстати, тоже…

– Я понял!

– Ладно, ладно. – Сильвия примирительно поднял руки. – Не заводись ты так.

Он потянул себя за бороду.

– Кстати, раз уж заговорили… Ты знаешь, как с ней обращаться?

– С кем?

– С бомбой, конечно, с кем же еще.

Хавьер открыл было рот, но тут же и захлопнул. Хотел сказать, что он в курсе, но вовремя вспомнил, что бомба устроена посложнее, чем банка с краской. А пока он гадал, какой ответ не выдаст его с головой, Сильвия все понял по его лицу.

– Ох ты мать! Так это у тебя в первый раз? Ну ты, Пачкуля, даешь!

– Да я вообще не…

– Ладно, Пачкуля, не дрейфь. Если что – папа Сильвия рядом. Чем могу – помогу.

– Но…

Взглянув на толстяка, Хавьер решил, что любые слова будут излишни. К чему сотрясать воздух, тратить силы, если все равно его никто не слушает и слушать не собирается? Деревня, коровы и заборы – он будет думать исключительно о них, а прочее в этой жизни не имеет значения. Деревня, коровы и заборы… Хорошо же, когда у человека есть цель, к которой стоит стремиться?

Впереди раздался короткий свист, и Сильвия схватил Хавьера за локоть, выдернув из мира сладких крестьянских грез.

– Соберись, Пачкуля, мы уже близко.

– А?

Вместо ответа Сильвия махнул рукой. Пятно света, все это время плясавшее вдалеке, остановилось и теперь увеличивалось с каждым шагом. Из темноты проступили силуэты их спутников и послышались приглушенные голоса, искаженные эхом подземелий: слов не разобрать, кто говорит – непонятно. Почему-то Хавьер напрягся и покрепче прижал к груди злосчастный чемодан, словно бы кто-то порывался его отобрать, хотя случись такое на самом деле – отдал бы не задумываясь.

Когда они подошли ближе, выяснилось, что вся компания собралась у высокой двери, обитой ржавым листовым железом.

– Ага! – нетерпеливо сказала Тереза. – Явились, наконец. Тогда можно начинать.

Она ударила по двери тяжелым башмаком, и та отозвалась гулким лязгом.

– А куда ведет эта дверь? – спросил Хавьер.

– Должна – в угольный погреб больницы, – ответила Тереза. – Тут все насквозь проржавело, ее, наверное, уже лет сто не открывали. Но мы подготовились.

Она указала на два толстых лома, прислоненных к стене.

– Придется попотеть, но теперь, когда у нас достаточно людей, должно получиться.

Хавьер, который терпеть не мог любой физический труд, скуксился.

– А может, лучше ее того… – Он постучал по крышке чемодана.

Тереза посмотрела на него как на идиота.

– Ты, Пачкуля, может, и самоубийца, но я – нет. Хочешь, чтобы нас завалило? Или разорвало на кусочки?

– Что? Нет! Нет конечно. – Хавьер вздрогнул, вдруг осознав, что бомба, которую все это время он прижимал к груди, как возлюбленную, и в самом деле опасная штучка. Он едва удержался от того, чтобы отбросить чемодан подальше, но вовремя сообразил: проклятое наследство могло сдетонировать от чего угодно. Вот чего на самом деле нужно было опасаться, а не каких-то там заблудившихся тигров.

Очень осторожно он поставил чемодан у стены и на цыпочках отошел в сторону. Тереза посмотрела на бомбу завистливым взглядом, однако приближаться не стала.

Тем временем Флип поднял лом, то же самое сделал и Сильвия, и они стояли теперь, похожие на парочку вооруженных копьями туземцев, не представляя, что делать дальше. Пришлось Терезе брать дело в свои руки и отдавать распоряжения. Эта женщина хоть и была абсолютно сумасшедшей, но прирожденная командирша: умела поставить себя так, чтобы все ее слушали.

– Долбите здесь. – Она ткнула пальцем в стену. – Большая дыра не нужна, главное – за что-нибудь зацепиться.

С дверью они провозились не меньше получаса. Сначала, поочередно сменяя друг друга, пробивали дыру в кирпичной кладке, затем, используя ломы как рычаги, принялись расшатывать саму дверь. Задачка казалась практически невыполнимой. Дверные петли вконец проржавели и покрылись бугристыми наростами. Не помогла даже бутыль масла, заранее припасенная Терезой: нечего было смазывать. Но они не сдавались. Толкали и тянули; наваливались на ломы то по двое, а то и вшестером, снова толкали и тянули. Шум и грохот в подземелье поднялся такой, что Хавьер успел пожалеть о том, что родился на свет с ушами. После сотой или тысячной попытки открыть дверь все были до того на взводе, что уже не сдерживались и орали друг на друга, не стесняясь в выражениях, причем особо отличилась фея соли, которая так и сыпала катлинскими словечками. На ее счастье, никто катлинский не знал, кроме Хавьера, который учил этот язык в школе. Учился он плохо и сейчас не понимал и половины из того, что говорила девица, но даже этого оказалось достаточно, чтобы он всерьез испугался за Санкре.

И все же в конце концов упорный труд принес плоды. Миллиметр за миллиметром дверь начала поддаваться, пока не открылась настолько, что в щель можно было протиснуться. Не всем, конечно.

– Эй! – возмутился Сильвия. – У меня, между прочим, широкая кость!

– Кость? – тяжело дыша, сказала Тереза. В желтом свете фонаря ее лицо блестело, будто смазанное маслом. – Боюсь, придется тебе снять шубу и втянуть живот. Прости, конечно, но в нашем деле без жертв не обойтись.

– Да, – согласился Сильвия. – Но всему есть границы! А если я застряну, что тогда? Я же перекрою пути к отступлению!

– Ерунда, – отмахнулась Тереза. – Отступать не в наших правилах.

– Каких еще правилах? Нет у нас никаких правил, в этом и суть!

Фея соли не стала дожидаться, чем закончится перепалка. Не сказав ни слова, она юркнула в щель и исчезла.

– Проклятье! – выругался Флип и поспешил за подругой. – Стой! Погоди!

С той стороны послышался грохот, как если бы упал десяток металлических кастрюль, а следом посыпались отборные катлинские ругательства.

– Черт с тобой! – не выдержал Сильвия, сбрасывая шубу. – Будете меня толкать!

И он полез в щель, которая – тут он оказался прав – не была рассчитана на человека его комплекции. Разумеется, он застрял, разумеется, обложил всех благим матом, и, разумеется, его пришлось толкать и тянуть, толкать и тянуть. Флип с феей соли старались с одной стороны, Хавьер, Тереза и Вторник – с другой, и казалось, что провозились они с этим не меньше, чем с дверью. За это время Хавьер узнал много нового о себе, о своих родственниках, каким-то образом стал бароном и был из баронов разжалован. Ситуация отдавала нездоровым абсурдом, и Хавьер был бесконечно счастлив, когда все разрешилось. Сам он протиснулся сквозь щель без особого труда, правда, сделать это пришлось трижды из-за чемодана с бомбой. Он бы и рад был забыть, где ее оставил, но Тереза напомнила.

Угольный подвал оказался крошечным, вшестером они набились туда как сельди в бочку.

– Ну, что дальше? – спросил Флип, переступая с ноги на ногу на хрустящем угле. Фея соли громко чихнула, и это оказалось заразным. Следом за ней чихнул Вторник, а затем и Сильвия – шумно, раскатисто, от души, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Хавьер и сам едва сдерживался: от угольной пыли свербело в носу.

– Дальше? – Тереза подняла над головой фонарь и критически оглядела маленькую армию. – Предлагаю выбираться отсюда. Мы, конечно, подняли тот еще тарарам, но не думаю, что они ждут нападения. Так что внезапность – все еще наш козырь. Думаю, нужно захватить заложника, который сможет ввести нас в курс дела.

– Какого еще заложника? – не понял Флип.

– Сгодится любой, – отмахнулась Тереза. – Ночной сторож, медсестра какая-нибудь – в общем, первый встречный. Ну что, пошли?

И поскольку возражений не последовало, она протиснулась к маленькой, на сей раз уже деревянной, дверце, предположительно в котельную, и решительно распахнула ее наружу.

И в тот же миг долговязое лохматое чудище с диким воплем бросилось на нее, размахивая, как потом сообразил Хавьер, жестяным ведром. Тереза была готова к чему угодно, но не к такому повороту. Заверещав, как актриса, обнаружившая мышь в гримерке, бесстрашная предводительница анархистов метнулась назад и сбила с ног фею соли, та, в свою очередь, схватилась за Флипа, а тот – за Хавьера. Чудом не попадали, как сбитые кегли. А лохматое чудище завопило дурным, но поразительно знакомым голосом:

– Прочь! А ну, пошли прочь с дороги!

– Раймон?!

Хавьер так и не понял, кто это закричал: он сам, Флип или же они хором. Но ситуация и впрямь требовала изумленных криков: лохматое чудище оказалось Раймоном Бальбоа, пусть даже и пребывал он в таком виде, в каком Хавьер и представить его не мог. Раймон будто бы прошел все круги ада, с боем выбрался на поверхность и еще дымился. Одежда разорвана в клочья, всклокоченные волосы стояли дыбом, глаза налились кровью, а лицо так перекосило, что оно практически утратило человеческие черты. И при этом он чуть ли не светился от какой-то безумной ярости и ведром размахивал, как рыцарь на поле брани размахивает мечом. От вялого, унылого, неуклюжего Раймона Бальбоа не осталось и следа. Этот факт поразил Хавьера куда больше, чем то, что они встретились там, где никак не могли встретиться.

– Пошли прочь! – завизжал Раймон, не узнавая старых друзей. – Пошли прочь или зашибу!

– Раймон! Стой!

На сей раз оклик прозвучал из-за спины отважного рыцаря ведра. И не просто оклик, а пронзительный женский крик, от которого у Хавьера заложило уши и остановилось сердце. Из всех голосов на свете именно этот он меньше всего ожидал и больше всего хотел услышать. А услышав, не поверил своим ушам. В тот момент он окончательно решил, что сошел с ума. Он так хотел увидеть Ивонн, пусть даже в последний раз… Но не зря же говорят: бойтесь своих желаний. Его желание исполнилось, и вот она стоит перед ним, в разорванном платье, с лицом в синяках, с красными глазами, опухшими то ли от слез, то ли по иной причине… Он-то надеялся, что она его утешит, успокоит, пожалеет, в конце концов, ибо из всех его знакомых только Ивонн жалела его по-настоящему. Но сейчас он смотрел на нее и понимал, что она нуждается в утешении куда больше, чем он сам. Это было обидно.

– Ивонн? Что… Да как вообще… Откуда?!

– Жив, – выдохнула Ивонн. – Жив и…

Она тряхнула волосами и решительно направилась к застывшему в оцепенении Хавьеру. У него мелькнула мысль, что самым правильным и самым безопасным решением будет рвануть отсюда со всех ног, да только пути к отступлению были отрезаны, а мышцы будто налились свинцом.

Ивонн надвигалась стремительно и неумолимо, и вскоре в мире не осталось ничего, кроме холодного блеска ее глаз.

– А… – Хавьер открыл было рот, но в тот же миг Ивонн вскинула руку и отвесила ему такую затрещину, что у него зазвенело в ушах, а из глаз посыпались искры.

– Эй! – вскрикнул Хавьер, поднимая чемодан, поскольку чутье подсказывало, что одной пощечиной дело не ограничится. – Эй! За что?!

И поскольку Ивонн уже занесла руку для второго удара, он метнулся к Сильвии в надежде спрятаться за широкой спиной толстяка. Не успел…

– За что?! – прошипела Ивонн, хватая его за ворот. – Ты спрашиваешь за что?!

– Ну да! Я… – Инстинкт самосохранения вовремя подсказал, что лучше придержать язык за зубами. Коли тебя забросило в сердце урагана, бессмысленно с ним бороться.

– За что?! Да из-за тебя я… Да меня… Да ты хотя бы представляешь… – И Ивонн захлебнулась рыданиями. Хавьер огляделся, но почему-то все его так называемые товарищи очень старательно отводили глаза. Даже анархисты из НСФ, которые, казалось бы, вообще тут ни при чем. Хоть бы кто проявил сочувствие, хоть бы кто поддержал и сказал, что ему делать!

– Ну, ну, – неуверенно сказал Хавьер и замолчал. Немного подумав, он добавил: – Ну, ну… Все это, все в порядке…

Наверное, он должен был обнять ее и как-то успокоить. Но между ними оказался чемодан с бомбой – пожалуй, самая нелепая из всех возможных преград, – и Хавьер не рискнул отбросить его в сторону.

Ивонн опустила руки и обратила к нему заплаканное лицо с опухшим носом, из которого текло. И вместо холодной, томной, искушенной и, если уж на то пошло, циничной Ивонн Ванмеер, которую знал Хавьер, он увидел хрупкую девчонку, напуганную до полусмерти. Девчонку, которая отчаянно нуждалась в его защите или хотя бы поддержке. В этот момент Хавьер простил ей все: и насмешки, и многочисленных любовников, и даже предательство. Это была его женщина, и он ее нашел, а прочее не имело значения. Так продолжалось ровно три четверти секунды, до тех пор, пока Ивонн не открыла рот и не сказала:

– Я беременна.

– Что? – задрожал Хавьер.

– Я беременна, ублюдок, – выкрикнула Ивонн. – У нас будет ребенок!

И она снова разрыдалась. Хавьер смотрел на нее и нервно улыбался. Не потому, что обрадовался новостям. Он в принципе не понял, о чем она говорит. Беременна? Ребенок? Что значат эти слова? В мире, в котором Хавьер жил до сих пор, этих слов в принципе не существовало. У нас?!

Тяжелая рука легла ему на плечо, и у Хавьера подогнулись колени. А когда он повернул голову, то увидел бородатое лицо Сильвии, ухмыляющегося во весь рот.

– Ну ты даешь, Пачкуля! Вот уж от кого не ожидал… Дрыщ дрыщом, а оказывается, вон оно как! Папашка! Поклянись, что пригласишь меня на крестины! Я такое имя крестнику подберу, все обзавидуются. Ну, или крестнице, кто там у вас будет.

– Мне кажется, – подала голос фея соли, – что сейчас не время для поздравлений.

Сказала сердито, не пряча раздражения. Ивонн тут же развернулась к девушке: очевидно, хотела сказать ей пару ласковых. Но тут же лицо ее вытянулось, кровь отхлынула от щек, и дрожащей рукой она схватила себя за шею.

– Ты?!

Фея соли с достоинством кивнула.

– Я.

– Но ты же… Ты… Тебя…

Ивонн попятилась.

– Это невозможно, – проговорила она. – Тебя не существует! Ты – мой сон! Так не бывает…

– В самом деле? Не бывает?

Ивонн всхлипнула и вновь разрыдалась, громко и сопливо.

– М-да… – протянул Сильвия. – А у твоей дамы истерика. Вполне понятно в ее положении, но ты бы успокоил ее, что ли.

– Вы пришли из больницы? – спросила Тереза. В отличие от остальных, она ни на секунду не забывала о деле. – Что там происходит, черт возьми? Вы видели?

Ивонн на нее даже не взглянула, как рыдала, так и продолжала рыдать. Сильвия прав: у бедняжки случилась истерика, и спрос с нее был невелик. Чего Хавьер не понимал, так это, как ей помочь. Легко сказать – успокой свою даму, но почему к таким словам никогда не прилагается инструкция, что делать и что говорить?

Сильвия, похоже, тоже понял, что от Ивонн ничего не добьешься.

– Может, Лошак объяснит? – спросил он.

– Кто? – не понял Флип.

– Ну, этот, с ведром. – Сильвия указал на Раймона, топтавшегося в сторонке.

– Лошак? А… О!

Хавьер покачал головой. Все же толстяк-анархист обладал поразительным чутьем на имена и прозвища. За исключением Пачкули, разумеется, но и у гениев бывают промашки.

– Раймон? – сказал Флип, поворачиваясь к приятелю. – Откуда вы здесь взялись?

Новонареченный Лошак взмахнул пустым ведром.

– Э? Ну, мы… мы шли искать его. – Он указал на Хавьера. – Потому что она обещала сделать со мной нехорошее, если с ним что-то случится… А я помню, где ты живешь, ну, мы туда и отправились… Вот.

– И что? – не сдавался Флип. – Шли ко мне и не туда свернули? Это какой нужно было сделать крюк!

– Нет, нет. Мы шли как надо, но на нас напали по дороге.

– Напали? Кто?

Впрочем, ответ был очевиден.

– Ха! – Раймон покачал ведром с таким видом, с каким уличный грабитель поигрывает дубинкой. – Не кто иной, как Президент Республики!

И он оглядел собравшихся: мол, можете такое вообразить? Однако никто не выказал даже тени удивления, и Раймон поник. Только Тереза деловито спросила:

– Много их было?

– Много?! Да здесь все кишмя кишит этими Президентами. Столько, что им самим пора заводить собственного Президента!

Раймон снова оглядел собравшихся, на сей раз с надеждой. Похоже, он очень долго сочинял эту идиотскую шутку и ждал заслуженных аплодисментов. Не дождался.

– Толпа Президентов Республики. – Тереза присвистнула. – Прямо мечта анархиста: на каждого по дюжине, и никто не уйдет обиженным. Где бы еще найти столько фонарей, чтобы все это добро развесить?

– А детей? – с придыханием спросила Клара. – Ты видел там детей?

Раймон нахмурился.

– Нет… Каких еще детей? Там еще и дети есть? Тоже Президенты?

– Я видела, – сказала Ивонн. Убрав руки от лица, она неловкор попыталась выпрямиться. – После того как эти твари на нас напали, я на какое-то время потеряла сознание. А когда пришла в себя, выяснилось, что они притащили меня в какую-то больничную палату. И там на кроватях спали дети. А вокруг…

Лицо ее омрачила тень чернее тучи. Она вздрогнула и обхватила себя руками. Вот сейчас… Сейчас он должен подойти к ней и обнять так крепко, чтобы она и вдохнуть не могла. Сейчас… Но Хавьер продолжал укачивать дурацкий чемодан, и момент был упущен.

Фея соли метнулась к Ивонн и схватила за плечи.

– Ты их видела?! Детей? Там была такая светловолосая девочка на вид лет семи, худенькая, с острым лицом?

Ивонн попыталась освободиться, но тут же обмякла, чуть ли не повисла на руках у девушки.

– Не видела. Но я их не разглядывала. Потому что там были они…

– Президенты?

Ивонн кивнула. Клара встряхнула ее, пытаясь привести в чувство.

– Что они делали с детьми? Что-то плохое?

Ивонн замотала головой.

– Кажется, они к ним даже не прикасались. Они стояли вокруг и твердили как заведенные про Цветение и Порку. Я так испугалась, что убежала. А потом я встретила Раймона, и мы решили выбираться отсюда.

– Черт! – не сдержалась Клара и повторила еще трижды: – Черт! Черт! Черт! Это всё? Больше ты ничего не видела?

– Нет. Хотя погоди. Я видела цветы.

– Что? – Фея соли посмотрела на нее как на ненормальную. – Какие еще цветы?

– Посреди зала там росли огромные цветы. Но я их не рассматривала, сразу убежала. И больше ничего.

Фея соли сжимала и разжимала кулаки, и видно было, что она того и гляди начнет на всех орать и отвешивать тумаки. Однако заговорила девушка на удивление спокойным голосом:

– Ты можешь проводить нас туда? В палату, где видела спящих детей.

Ивонн шарахнулась от нее, в глазах отразился неподдельный ужас.

– Проводить вас туда?! Ты хочешь, чтобы я вернулась к ним?! Нет! Это невозможно!

Она попятилась, выставив перед собой руки, словно защищаясь. Фея соли не пыталась ее удержать. Она стояла, опустив взгляд с таким выражением на лице, будто впервые в жизни увидела собственные сбитые туфли – странно большие, тяжелые и грубые для девушки ее роста и телосложения. В этих туфлях был лишь один несомненный плюс: можно не бояться, что тебя унесет ветер. Сделав пару шагов, Ивонн остановилась и тоже уставилась на ее туфли как на чудо света.

– Там, – проговорила Ивонн, – там у тебя совсем другая обувь: какие-то мягкие кожаные тапочки. Но… откуда я это знаю?

Фея соли повела плечами. Вместо ответа она сказала:

– Где-то там, среди этих спящих детей, моя сестра. И я найду ее, чего бы мне это ни стоило. Ты поможешь мне?

Хавьеру показалось, что едва прозвучал этот вопрос, и все присутствующие, не исключая его самого, задержали дыхание.

– Как я могу тебе помочь? – В голосе Ивонн прозвучали жалостливые нотки. Она как будто пыталась сказать: пожалуйста, не заставляйте меня это делать! – Я не… я не знаю дороги. Я не помню, честно. Я просто бежала. А потом они схватили меня, и если бы не Раймон… Я не могу тебе помочь.

– Но ты же можешь попытаться.

Ивонн сглотнула. Она поочередно обвела взглядом присутствующих и снова повернулась к фее соли. Ужас в глазах постепенно угасал, уступая место усталой обреченности.

– Да. Я могу. Я ведь должна попытаться?

– Тебе решать. Я все равно пойду туда, поможешь ты или нет.

– Мы все умрем, – сказала Ивонн. – Погибнем не как герои, а самой дурацкой смертью, которую только можно представить. Ты это понимаешь?

– Вполне. Но мы хотя бы умрем без сожалений о том, что не попытались что-то сделать.

– О бог ты мой! – не выдержала Тереза. – Да сколько можно? Меня тошнит от обеих. Может, пойдем уже, наконец?

И она зашагала к выходу из каморки. Клара дернула плечом и пошла следом, за ней потянулись Флип, Сильвия, Вторник и, как ни странно, помахивающий ведром Раймон. В итоге в подвале остались только Хавьер и Ивонн. Его любовь пустым взглядом смотрела в пустоту, а он не спускал глаз с ее точеного лица. О чем она сейчас думает и думает ли о чем-то? Он не знал. Он мог лишь надеяться на то, что в ее мыслях нашлось немножко места и для него.

Хавьер кашлянул, Ивонн подняла взгляд.

– Слушай… – протянул он, глядя ей в глаза. – Ответь, пожалуйста, на один очень важный вопрос.

– Да? – сказала Ивонн, смаргивая слезы и шмыгая носом. Он глубоко вдохнул.

– А ты умеешь доить корову?

Ивонн закатила глаза к потолку. Она молчала всего несколько секунд, но Хавьеру они показались вечностью, на другом краю которой:

– Ну что ж, если это действительно так важно… Да, я умею доить коров. И взбивать масло, если уж на то пошло, и варить сыр. Я очень много чего умею.

– Уф… – выдохнул Хавьер. – Прям камень с души. Значит, не пропадем. Тогда пошли?