Последние аккорды «Циркового танго» стихают, и на арене воцаряется тишина. Не просто тишина, а тревожная и ждущая, та самая тишина, после которой что-то обязательно должно случиться. Вот прямо сейчас… Но ничего не происходит.

Клара стоит в круге желтого света от большого прожектора. Такого яркого, что за его пределами невозможно ничего разглядеть. Но она чувствует взгляды: десятки, а может, сотни и даже тысячи взглядов, нацеленных на нее из темноты. Они смотрят на нее, они чего-то ждут. Тишина начинает звенеть в ушах. Клара оборачивается вокруг оси, смотрит на невидимых зрителей, глубоко вдыхает и говорит:

– Ну что? Начнем, пожалуй…

И с места делает сальто назад. Но еще до того, как ее ноги касаются земли, гремит, нарастая, барабанная дробь.

– Дамы и господа! – грохочет невидимый голос. – Только сегодня, только у нас, всего один день! Впервые на арене! Великолепная, несравненная, невероятная Клара Сильва и ее фантастическая труппа!

Они появляются из темноты один за другим и встают вокруг нее в круге света.

Вот выходит Ивонн в обтягивающем зеленом платье, сверкающем и переливающемся, как чешуя самой драгоценной из змей. Она скупа на движения, но щедро дарит сияющие улыбки невидимой публике. У нее сложный и невероятно красивый номер – каучук, женщина-змея. Но пока Ивонн лишь едва заметно извивается, покачивая бедрами, словно танцует под музыку, которую никто, кроме нее, не слышит.

По правую руку от Ивонн встает Этьен. На нем белоснежный фрак в вертикальную красную полоску, такие же полосатые брюки и полосатый цилиндр. Он снимает шляпу и раскланивается перед публикой, а затем опускает руку в цилиндр и достает оттуда… Нет, не кролика, разумеется, и не бумажную розу, а целую пригоршню слов. Когда он подбрасывает их вверх, слова повисают в воздухе, искрясь и сияя, как августовские звезды, и складываясь в строчки дурашливого стихотворения:

Этьен ловит сверкающие слова шляпой, водружает ее на голову и раскланивается. Вот такие фокусы, и это даже не начало.

Слышится жужжание мотора, и над ареной возникает ярко-красный биплан. Видно, что самолет летит: бешено крутится пропеллер, дрожат проволочные растяжки, – но при этом он не двигается с места, потому что одновременно находится и здесь, и где-то еще.

Мыши, держа друг друга за лапки, стоят на плоской поверхности верхнего крыла, подставив мохнатые мордочки ветру. А затем они ловко выстраиваются в живую пирамиду. Их номер – воздушная эквилибристика и фигуры высшего пилотажа. Всё сразу и без страховки.

– Великолепная Клара Сильва? – слышится ворчливый голосок Клякса. – Невероятная? Ну-ну… Зазнайка она, каких свет не видывал, вот кто она такая на самом деле!

– Тс-с! – Клара прижимает палец к губам. – Комические репризы полагаются в середине отделения, а сейчас – парад-алле. Не спеши.

– Ну почему, почему ты постоянно меня затыкаешь? Почему ты никогда меня не слушаешь? – жалуется Клякс. – Ох! Бедный я несчастный!

Флип? Ах да, вот же он. Стоит совсем рядом, только руку протяни. И Клара протягивает, касается кончиками пальцев его щеки и дурацких тоненьких усиков, и по всему телу пробегает дрожь.

– Пора? – неслышно спрашивает Флип, и Клара кивает:

– Пора.

Ну а теперь самое главное. То, без чего представление не Представление. Флип достает из кармана сложенный лист бумаги. Раскладывает ее один раз, второй, третий, четвертый, и так еще несколько раз, пока у него в руках не оказывается большая яркая афиша, на которой… Из которой…

Слон, появляясь из афиши, бьет поклоны…

Соломон. Слон Соломон! Куда же без него? Ибо настоящее Представление без слона не стоит и пары грязных медяков.

Вот он стоит посреди арены, огромный как гора, в красной, расшитой золотом попоне, с пышным плюмажем из позолоченных перьев. Он поднимает хобот, и от его трубного гласа закладывает уши. А на его загривке, как восточная царица, восседает мадам Буше в пышном красно-золотом платье.

Ну что, теперь все в сборе…

Все? Нет. Разумеется не все. Теперь настает ИХ черед.

В их появлении нет ни торжественности, ни блеска. Они вываливаются на арену наспех и наобум, словно появились здесь не по собственной воле, а потому, что кто-то вытолкнул их из темноты. Лица-маски выглядят растерянными и удивленными, они щурятся, руками прикрывают от яркого света нарисованные глаза. Впрочем, замешательство длится недолго. Каприччо отряхиваются, приводят себя в порядок и выстраиваются вокруг Клары и ее труппы. Их высокие головы покачиваются из стороны в сторону.

– Это было нечестно – включать нас в свое Представление, – обиженно заявляет Принцесса.

– Но, согласись, ход более чем уместный, – замечает Доктор. – В конечном итоге получается, что мы с самого начала играли на ее стороне.

– Что за чушь! – возмущается Принцесса. – Лично я всегда была только на своей стороне…

– Лично ты всегда была тупой клушей, – говорит Ведьма. – Клушей с куриными мозгами!

Остальные куклы: Сарацин, Черт, Солдат и Смерть – молчат.

– Дамы и господа! – рокочет невидимый голос. – Прошу всех занять свои места! Мы начинаем наше чудесное, великолепное, невероятное Представление!

Высоко-высоко, выше застывшего над ареной самолета, взрывается хлопушка, и вниз сыплется дождь из разноцветного конфетти. И все исчезает.

Макс Хенкель вздрогнул и открыл глаза. Что такое? Несколько мгновений он не мог понять, кто он такой и где находится. Кажется, только что он сидел в кабине своего биплана, сжимая рычаг управления, а ветер хлестал его по щекам. Только что он… И вот он совсем в другом месте. В тесной комнатушке с обоями, пожелтевшими от несчетного количества выкуренных здесь сигарет. И сидит он не в кресле пилота, а на жестком неудобном табурете, который к тому же шатается. Ему понадобилось время, чтобы осознать тот факт, что и комнатушка, и жесткий табурет – это и есть реальный мир, а вот биплан, ветер в лицо не более чем… сон?

Макс испуганно огляделся, словно его застукали за чем-то неприличным. Да как же так? Он что, и в самом деле уснул и видел сон? Уснул даже не в своей постели, наглотавшись таблеток – единственный, как он думал, доступный ему способ, – а просто так, от усталости, сидя на табурете. Такого с ним давно не было. Очень давно. Настолько давно, что Макс и забыл, что так бывает, и теперь не понимал, радоваться этому внезапному подарку или, наоборот, пугаться.

Тихонько застонав, он принялся массировать пальцами виски. Сон… Сон ушел, но подаренные им ощущения никуда не делись. Это пьянящее чувство полета, этот ветер в лицо. Откуда это пришло? Из темных глубин его памяти? Что ж, может быть, но после разговоров с Филиппом и после всего, что случилось, Макс уже не был в этом уверен. Возможно, Пространство Сна, о котором путано рассказывал мальчишка-поэт, вовсе не умозрительная конструкция, а нечто существующее на самом деле? Макс не понимал, какой из этого следует вывод, но сама мысль его заворожила и напугала до чертиков. Он привык думать о снах как о чем-то, чего на самом деле не существует. Но если это не так, получается, где-то есть место, где он… и где Дениза, может быть… Нет! Нет! Он захлопал себя по щекам. О таком даже думать нельзя. Это запретные мысли. Но как об этом не думать?

В этот момент дверь открылась, и в номер ввалился упитанный юноша с добрым, но бесконечно усталым лицом. Вильгельм, кажется, какой-то приятель Филиппа, хотя Макс так и не понял, откуда он появился в отеле. Все менялось так быстро, что Макс не поспевал за развитием событий. Казалось бы, только что он завтракал клейкой овсянкой, а вот уже все завалено трупами, вокруг бегают, кричат и суетятся незнакомцы и непонятно, что вообще происходит. Но парень этот, Вильгельм, вроде был хороший.

– Вы не спите? – спросил Вильгельм, останавливаясь на пороге.

– Нет, – ответил Макс и, чуть помедлив, добавил: – Надеюсь.

Это было важное уточнение.

– А они… – Вильгельм посмотрел на кровать, на которую они переложили девушку со сломанной рукой, и на юношу, которому на кровати места не нашлось, и потому его устроили на полу.

– А они – спят, – ответил Макс. – Всё еще спят.

Вильгельм кивнул. Едва ли он рассчитывал на другой ответ. Девушка не проснулась, даже когда Макс, сведущий в таких делах, накладывал ей шину на руку, ни когда они несли ее в номер майора.

– Спят и видят сны… – сказал Макс, глядя на удивительно спокойное и безмятежное лицо девушки.

Вильгельм поморщился. Он прошел в комнату, огляделся, выискивая, куда бы сесть, но ничего не нашел и остался стоять посредине, растерянный и неприкаянный.

– А я вас знаю, – неожиданно сказал он.

– В самом деле? Что-то не припоминаю. Мы раньше встречались?

– Нет, нет, – замотал головой Вильгельм. – Я был на вашем шоу – давно, я тогда только в школу пошел, но запомнил на всю жизнь. Это было что-то невероятное!

– В самом деле? Благодарю. – Было время, когда майор Хенкель искал и славы, и признания, но сейчас, встретив поклонника, он вдруг понял, что ничего не чувствует. Если бы Вильгельм сказал, что видел, как Макс ходил в булочную, это бы и то зацепило его сильнее.

– Это было в Шербурге, вы там две недели выступали. – Вильгельм пустился в воспоминания. – И я не пропустил ни одного шоу, представляете?

– Хм… Вполне. Я тоже.

Некоторое время Вильгельм смотрел на него в недоумении, но потом до него дошло, что это шутка, и он усмехнулся.

– Потратил на билеты все карманные деньги, – поделился он. – Разбил копилку – спустил все, что насобирал на велосипед, а под конец даже залез в отцовский карман и стянул десятку. Разумеется, все вскрылось в тот же день, и мне влетело так, что потом неделю мог спать только на животе. Но знаете что?

– Что?

Вильгельму все же удалось если не разбудить увядшее тщеславие, то хотя бы заинтриговать его.

– Я ни на секунду не пожалел о том, что сделал. И сейчас не жалею.

– Даже не знаю, что сказать, – признался Макс. – Вроде вы совершили не самый хороший поступок, но не могу вас осуждать.

– Да что уж там, – усмехнулся Вильгельм. – Когда это было… К тому же шрамы затягиваются, а мечта остается. Я до сих пор помню вашу… напарницу? ассистентку? Ну, девушку с белыми волосами, которая делала эти невероятные трюки…

Макс напрягся.

– Ассистентку, – сказал он. – Хотя правильнее сказать, что это я был ее ассистентом, а она – звездой шоу.

Вильгельм рассеянно кивнул.

– Я помню, что был влюблен в нее по уши, – признался он. – Сколько лет мне тогда было? Семь? Восемь? А, неважно…

– Денизу все любили, – согласился Макс. – Ее нельзя было не любить.

– Так и есть, – сказал Вильгельм. – Она была как ангел, только самый настоящий, живой. А то, как она выполняла трюки, уму непостижимо! Кстати, именно из-за нее я впервые в жизни подрался. С соседским мальчишкой, ему она тоже нравилась, вот мы и поспорили, кто на ней женится, когда мы вырастем. По-настоящему подрались, до разбитых носов.

– Это что же? Получается, из-за нас вы пострадали дважды?

– Получается так, – не стал спорить Вильгельм.

Повисла неловкая пауза. Макс не хотел продолжения этой беседы, но Вильгельм этого не понимал, погрузившись в детские воспоминания. Он смотрел на светлое пятно на обоях с таким выражением лица, будто каким-то образом смог увидеть афишу, которая висела здесь раньше. Макс терпеливо ждал. Наконец, Вильгельм заговорил:

– Когда я прочитал в газете о ее гибели, то рыдал три ночи кряду. Такой ужасный несчастный случай! Мне казалось… Я думал, что такое просто не могло случиться. С кем угодно, но только не с ней.

«Несчастный случай?!» — захотел закричать Макс. То, что случилось с Денизой, не несчастный случай. То, что случилось – худшее из всех возможных предательств, – она сделала сама. Но он промолчал. Возможно, потому, что понимал, что никаких слов не хватит, чтобы передать боль его сердца. Да и зачем? Этот мальчишка все равно ничего не поймет. Для него Дениза никогда не была реальным человеком, только образом, мечтой – прекрасной, светлой, но недостижимой.

Макс надеялся, что на этом тема будет закрыта. В конце концов, о чем тут еще можно говорить? Но, к его удивлению, Вильгельм продолжил.

– Она мне потом снилась, – сказал он. – В детстве – часто, потом, конечно, реже, но тоже случалось… Странные это были сны.

– Странные? – переспросил Макс. – И чем именно?

– Ну, как сказать. – Вильгельм несколько смутился. – Понимаете, я же видел ее только издалека, на представлениях. Логично было бы, чтобы именно так она мне и снилась?

– Наверное, – пожал плечами Макс. – Не знаю… Но она снилась вам не так?

Он поморщился. Слишком уж живо представил, как именно могла сниться Дениза. И одно дело – вспоминать о ее изменах, а совсем другое – думать о том, что она продолжает это делать даже спустя столько лет после своей смерти. Это как сдирать корку со старой, уже затянувшейся раны и делать это раскаленным докрасна гвоздем.

Вильгельм, видимо, догадался о его мыслях и густо покраснел.

– О нет! Нет-нет, ничего такого… Обычно, не знаю, можно ли использовать это слово применительно ко снам, так вот, обычно мы с ней едим.

– Едите? – Макс удивился. – В каком смысле?

– Да в прямом, – развел руками Вильгельм. – Иногда мы завтракаем в кафе, которого я никогда прежде не видел, в другой раз это пикник на природе, или, например, мы сидим на кухне дома, в котором я вырос и…

– Едите? – Макс печально усмехнулся. – Ну что ж. Денни всегда была не прочь заморить червячка. Никогда не отказывала себе в этом удовольствии.

Он мог бы сказать, что Дениза вообще не отказывала себе в удовольствиях, но промолчал.

– Да, а еще мы разговариваем… Правда, никогда не получалось запомнить, о чем именно. – Вильгельм вздохнул. – Вроде бы о важных вещах, но стоит открыть глаза – и все, ничего не помню. Как корова языком слизала – даже обидно.

– Бывает, – посочувствовал Макс. – Я тоже никогда не запоминаю сны.

О том, что до сегодняшнего дня он уже много лет не видел снов, Макс говорить не стал. Да и к чему все это?

– Хотя нет, – Вильгельм почесал нос, – кое-что я все-таки запомнил. Дурацкую фразочку, но она повторяла ее чуть ли не при каждой нашей встрече. Как там: иногда даже улитка летает…

Макс вскрикнул. Чувство же было такое, будто Вильгельм без повода и предупреждения врезал ему кулаком в живот.

– Как? – с трудом проговорил он, пытаясь расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке. Ему вдруг стало не хватать воздуха, как на большой высоте.

– Иногда даже улитка летает, – повторил Вильгельм. – Наверное, поговорка какая-то. Где-нибудь слышал, вот и запомнилась. Понятия не имею, что она может означать.

– Не поговорка, нет…

Совсем не поговорка… Это была любимая присказка Денизы, в какой-то мере шутка. Так она отвечала всякий раз, когда он бранил ее за нерасторопность во время исполнения того или иного трюка. В их деле скорость была важна как нигде, но Дениза слишком легкомысленно относилась к самым серьезным вещам. И в первую очередь к своей жизни. Иногда даже улитка летает… Макс и не надеялся снова услышать эти слова, в особенности из чужих уст. И он не понимал, что это может означать. Что таким образом Дениза передала ему весточку с того света? Тот самый знак, о котором мечтает всякий, кто потерял дорогого человека? Выглядело очень похоже. Но Макс не верил в знаки, отчаянно не хотел верить, иначе потом, хочешь ты того или нет, начнешь искать их везде и всюду, даже там, где их нет и в помине.

– Я сказал что-то не то? – насторожился Вильгельм. – Прощу прощения, если я вас чем-то обидел, я просто…

– Нет-нет. – Макс заковылял к окну. Сейчас он готов был отдать весь остаток своей никчемной жизни за глоток свежего воздуха. Слова Вильгельма его не обидели, скорее, он чувствовал себя так, будто его взяли за шкирку, как котенка, и несколько раз хорошенько встряхнули.

Однако открыть окно не получилось. Он не смог даже сдвинуть шпингалет, закрашенный в те времена, когда майор Хенкель даже не жил в этом номере. Он пытался, но в итоге лишь переломал ногти и, не выдержав, расплакался. Даже в такой малости, как свежий воздух, ему было отказано…

– Э… Вам помочь? – донесся сквозь гул в ушах голос Вильгельма. – С вами все в порядке? Я честно не хотел, я не думал…

Иногда даже улитка летает… Да к черту все! И Макс ударил кулаком по стеклу.

– Что… – только и успел воскликнуть Вильгельм, но крупные осколки уже посыпались на мостовую, и Макс застыл напротив разбитого окна. Ветер швырнул в лицо водную взвесь, откуда-то издалека донесся одинокий женский крик. А он дышал и дышал и не мог надышаться. Он настолько опьянел от этого ветра, что пришлось схватиться за подоконник, чтобы устоять на ногах.

Вильгельм стоял у него за спиной и молчал. Похоже, у бедолаги совсем не осталось слов. Зато они нашлись у Макса. Он развернулся, схватил его за плечи и сказал, глядя в лицо:

– Иногда даже улитка летает! Ты понимаешь, что это значит?

Вильгельм замотал головой.

– Это значит, что она может быть там! Пока она кому-то снится, она может быть там!

– «Там»? Где «там»? – не понял Вильгельм.

– В Пространстве Сна! – выкрикнул Макс. – Там, откуда пришли все эти чудища! Ты понимаешь, что это значит?

Вильгельм не ответил, но Максу и не нужны были слова.

– Если эти чудища смогли найти оттуда выход, значит, и Дениза сможет!

Он отпустил его так резко, что Вильгельм чуть не упал.

– А если она не сможет… Значит, я смогу найти дорогу туда! И не во сне, а по-настоящему!

Макс принялся мерить шагами комнатушку. Загоревшись идеей, он уже не мог выкинуть ее из головы. Попасть в Пространство Сна во плоти? И в самом деле – безумная мысль. Но ведь практически все, что он делал в этой жизни, так или иначе граничило с безумием. Так почему бы не довериться еще одному? Понять бы только, как провернуть этот трюк… Уснуть в одном месте и проснуться в другом? Но для этого как минимум нужно уснуть, а чтобы уснуть… Таблетки «Крепкосон»? Да, до сих пор они не слишком ему помогали, но что будет, если он по-настоящему увеличит дозу? В конце концов, а чем он рискует? Жизнью? Так себе ставка. Если подумать, ее и проиграть не страшно.