Клара открывает глаза и оглядывается. Где она? Над ее головой – беззвездное черное небо, чернее самых густых чернил. Такое плотное, что его можно потрогать руками, и на ощупь оно как мягкий бархат. Но небо сверху, а снизу… песок. Струящийся красноватый песок. Он тоже мягкий, как на речном дне, но не влажный, а сухой. Клара зачерпывает его горстями и чувствует, как он струится между пальцами. Она не способна удержать даже песчинку. И тем не менее она не тонет в нем. Клара встает, и красноватый песок держит ее так же, как держал бы твердый камень. Идти по нему легко и приятно, знать бы только, куда идти.

Клара оглядывается, вертится волчком. Вокруг только черное небо и красный песок, во все стороны. Никаких ориентиров, нет даже линии горизонта. Никаких небесных светил или иных источников света, но здесь совсем не темно, Клара видит все столь же четко, как при ярком солнце.

Куда ей идти? Да и должна ли она куда-то идти или нужно оставаться на месте? Клара делает пару шагов, чтобы проверить, что из этого получится. Ничего не меняется. Текучий песок мгновенно затягивает ее следы – быстрее, чем они успевают появиться.

– Эй! – кричит Клара, но никто не отзывается на ее крик, даже эхо. Тишина такая, что хоть ножом режь. Клара делает еще несколько шагов, а потом срывается с места и бежит. Бежит и бежит, долго, не чувствуя даже тени усталости. Толкает свое тело вперед, пусть здесь и не существует такого понятия, как «вперед».

Но когда она останавливается – вечность или несколько мгновений спустя, – не меняется ничего. Все то же черное небо, все тот же красный песок. С тем же результатом она могла остаться на месте. А может, она и осталась, а стремительный бег ей только привиделся? Она ведь не чувствует боли в мышцах, у нее не колет в боку, легкие не горят. Она вообще ничего не чувствует.

Клара падает на колени и некоторое время так и сидит, опустив голову и глядя на свои ладони с тонкими длинными пальцами. А затем спустя еще одну вечность или еще одно мгновение она начинает копать. Она сгребает красный песок и отбрасывает его в сторону, снова сгребает и снова отбрасывает, снова… Ничего не меняется. Яма, которую она роет, затягивается мгновенно, холмик отброшенного песка так же быстро расползается. Она словно копает воду. Но она копает, копает, копает… А затем бьет открытыми ладонями по песку и даже не кричит – вопит изо всех сил. Вопит так, что в другом месте ее связки обратились бы в кровавые ошметки и лопнули бы барабанные перепонки. Здесь же не меняется ничего.

Клара падает лицом в мягкий песок и закрывает глаза. Она пытается услышать, как бьется ее сердце, но не слышит…

Клара открывает глаза и оглядывается. Где она? Над ее головой – беззвездное черное небо, чернее самых густых чернил. Такое плотное…

Клара открывает глаза и оглядывается…

Клара открывает глаза и…

– Хватит, – шепчет она. – Пожалуйста, хватит! Я больше не могу, пожалуйста!

Клара открывает глаза…

Клара открывает…

Клара…

– Клара! – слышит она, но не верит своим ушам. Голос, знакомый голос, но не ее собственный, недалеко, но и неблизко, расстояние здесь определить невозможно. – Клара!

Она даже не поднимает головы. Она лежит на мягком песке, поджав колени к груди, скрючившись и обратившись в точку, в еще одну песчинку среди бессчетного множества песчинок. Она лежит, закрыв глаза, но все равно продолжает видеть бархатное небо и красный песок, а больше в мире ничего не существует и не может существовать.

– Клара! Я здесь! Я пошел за тобой, и я пришел! Клара!

Открыть глаза очень сложно, поднять голову почти невозможно, но она делает и то и это – и вот она уже стоит на ногах, раскачиваясь, как тростинка на ветру, а внутри нее, там, где находится сердце, звенят тысячи струн. Она и сама вся, от макушки до пяток, поющая струна… Он здесь! Он пошел и пришел за ней! Флип!

Он стоит на расстоянии ближе протянутой руки, растрепанный и помятый, но с таким видом, будто стоял здесь всегда, стоял и ждал, когда же она наконец его увидит.

– Что… – Клара дотрагивается до его щеки и тут же отдергивает руку. Она боится, по-настоящему боится, что от ее прикосновения он исчезнет. И не просто растает, как мираж, а рассыплется мягким песком и утечет сквозь пальцы. Но ничего подобного не происходит, и она решается дотронуться до него еще раз. Она чувствует кончиками пальцев колючую щетину, и словно электрический разряд пронзает тело. Клара готова кричать от боли, которая вовсе не боль, а мгновение или вечность спустя она оказывается в его объятиях и замирает – еще на вечность или на мгновение.

Она стоит, прижимаясь к Флипу так крепко, как это только возможно. Слушает, как бьются в одном ритме их сердца, слушает, как они дышат в унисон, и думает о том, что ничего ей больше не надо – лишь бы только это мгновение, эта вечность никогда не заканчивались. Ничего больше, кроме…

Какая-то мысль не дает ей покоя. Назойливая, как комариный звон в предрассветный час, и столь же неуловимая. Что-то не так, что-то неправильно, что-то испортилось и сломалось. С каждым мгновением не замечать ее все сложнее, как соринку в глазу. Клара пытается думать о руках Флипа, но ей все сложнее сосредоточиться. Он пришел к ней, за ней, но откуда он пришел? Где они и почему они здесь? Что значит это слово – «здесь»?

Она куда-то шла, думает Клара, и куда-то должна была прийти. Она что-то искала. Она должна что-то…

В этот момент Клара слышит скрип. Ровный, механический, однако непохожий на скрип дерева или металла. Так может скрипеть только… Но она не находит подходящего сравнения: этот скрип ни на что не похож.

– Пусти, – шепчет она, а сама еще крепче прижимается к Флипу. – Пусти, я должна…

Скрип звучит все ближе, несмотря на то что здесь в принципе не существует такого понятия, как расстояние. Ближе, ближе… Клара с трудом находит силы повернуться. Для этого ей приходится закрыть глаза, а когда она вновь их открывает, то видит…

Это богомол. Бледно-зеленый богомол с прямой спинкой, колючими лапками, скрещенными на груди, и тяжелым раздувшимся брюшком. Самый обыкновенный богомол вроде тех, что во множестве живут на юге. Только размером он больше слона. Он стоит, раскачиваясь на тонких суставчатых лапах, но они лишь выглядят тонкими, на деле каждая из них толщиной со ствол кипариса. Жесткие шипы и крючки на лапах трутся о надкрылья и брюшко – именно они и издают этот странный, ни на что не похожий скрип. Звук, от которого Клара начинает дрожать, несмотря на крепкие объятия Флипа.

Она родилась и выросла в горах, ее не обмануть сложенными в немой молитве лапами, она знает, кто такой богомол на самом деле: жестокий, расчетливый, безжалостный убийца.

А когда Клара поднимает взгляд, то ничуть не удивляется тому, что видит. Иначе ведь и быть не могло. У богомола оказывается вовсе не треугольная голова насекомого с выпученными глазами. Сверху на Клару глядит Антуан Варгас, убийца ее отца.

Его голова на теле насекомого выглядит чудовищно. Она заметно меньше, чем должна быть при таких пропорциях: нормального человеческого размера, – и от этого кажется, что она того и гляди отвалится, стоит богомолу не так ее повернуть. Однако он поворачивает – глаза оказываются внизу, а подбородок наверху, и непохоже, чтобы это доставляло ему неудобство. Варгас широко улыбается, и в перевернутом виде его улыбка выглядит особенно жутко.

– Ну, вот мы и встретились, моя дорогая, – говорит Антуан Варгас, а колоссальное тело богомола делает шаг вперед и снова замирает. – Какая неожиданная и долгожданная встреча!

В тот же миг огромный богомол делает стремительный бросок вперед. Настолько быстрый, что отследить его взглядом невозможно. Но Клара его чувствует и, не разжимая объятий, вместе с Флипом падает на мягкий песок. Шипастые лапы с грохотом смыкаются в том месте, где мгновение назад была ее голова. Если бы она не успела увернуться, ее бы разрубило напополам. И ее, и Флипа, и она не знает, что из этого хуже.

– Ну вот! – обиженно тянет Варгас. – Куда же ты? Я так долго ждал нашей встречи! Так надеялся на теплые, так сказать, близкие отношения. Нам же есть о чем поговорить, что обсудить, что вспомнить…

Богомол отступает вправо. Ему нужно место для нового броска, и второй раз он не промахнется. Здесь есть лишь одно место, где он не сможет до них дотянуться.

– Бежим! – Клара тянет Флипа за руку, и они бегут, но не прочь от чудища, а ему навстречу. Потому что единственное место, где они могут укрыться, находится аккурат под раздувшимся брюшком. Богомол не змея, он не может извернуться и согнуть свое тело.

– Умно, умно, – говорит Антуан Варгас. – Отчаянный шаг, не лишенный изобретательности. В сообразительности тебе не откажешь. Но что ты скажешь, если я сделаю вот так?

Толстые суставчатые лапы подгибаются, и богомол прыгает далеко вперед и тут же разворачивается в их сторону. Они вновь стоят беззащитные, и от неминуемой смерти их отделяет всего пара шагов гигантского насекомого. Ровно то расстояние, которое он преодолеет быстрее, чем они успеют укрыться, – ни больше ни меньше.

– Понимаете, моя дорогая, – говорит Варгас, – тут, как и в любом деле, важен точный расчет. Математика – царица наук, говорила одна моя добрая знакомая…

Клара напрягается, не спуская глаз с хватательных лап, раскрывшихся для нового броска. Богомол приседает, его ноги подгибаются перед прыжком, и вот сейчас… Но богомол не двигается с места, только раскачивается из стороны в сторону, как маятник.

– Ваша беда, дорогая, заключается в том, что вы совершенно не умеете расставлять приоритеты. Не в состоянии определить, что на самом деле важно, а чем можно пренебречь или пожертвовать. Не спорю, когда-то я и сам был таким же – ошибки молодости. Но чтобы научиться решать уравнения правильно, приходится делать много-много ошибок. Вот, например, сейчас… Как бы я поступил в данной ситуации?

Клара молчит, крепко сжимая ладонь Флипа. А богомол Варгас продолжает раскачиваться и говорить.

– Вы в силу своей неопытности исходите из предпосылки, что в уравнении существует всего две переменные: вы сами и чудовище, которое хочет вас сожрать. Простая логическая задачка: если не А, то Б, как-то так. На самом деле уравнение немного сложнее, поскольку включает в себя еще и третью переменную и возможность выбора.

Ноги богомола поджимаются. Вот сейчас… Чудовище остается на месте.

– Какая же вы несообразительная! – обижается Варгас. – Ну как так можно? Все приходится разжевывать. Ну хорошо, так и быть, объясняю на пальцах – что-то я сегодня падок на дурные шутки… Итак, смотрите. Вас двое, все верно? Если сейчас вы побежите в разные стороны, то у меня появится выбор: либо А, либо Б – я не смогу схватить сразу обоих. Разумеется, моя дорогая, вы не способны угадать, кого именно я схвачу, однако вероятность выживания в данном случае возрастает на пятьдесят процентов. Это, конечно, если не принимать в расчет дополнительные факторы, такие как направление движения, скорость… Так что, моя дорогая, попробуем еще раз?

Хватательные конечности медленно сжимаются и вновь распрямляются. Богомол готовится к броску.

– Ты убил моего отца, – говорит Клара.

– В самом деле? – ухмыляется Варгас. – Ну да, ну да, есть такой эпизод в моей биографии. Не самый примечательный, надо сказать, я убивал и до него, и после. Не могу сказать, чтобы этот случай запал мне в память.

– Ты врешь.

– И такое тоже может быть, – соглашается Варгас. – Как понять, является ли некое утверждение истинным или ложным вне рамок формальной логики? Итак…

– Стреляй уже, наконец, жалкий трус! – выкрикивает Клара.

Она не знает, откуда приходят эти слова, где она слышала их раньше, кто шепнул ей их на ухо, но знает, что слова правильные. С тем же успехом, если бы Варгас был человеком, она могла бы влепить ему пощечину. Крепкую, сильную, звонкую, на которую способна только настоящая катлинка.

Лицо Варгаса вспыхивает, и богомол устремляется вперед. На секунду, на мгновение, на миг раньше, чем это следовало бы сделать. Крючья на лапах вонзаются в мягкий песок, но ни Клары, ни Флипа там уже нет.

– Ах ты мелкая рыжая дрянь! – шипит Варгас. – Думаешь, смогла улизнуть второй раз, сможешь и третий? Тебе от меня не спрятаться и не сбежать! Где ты? Где?

– А ты угадай, – шепчет Клара ему на ухо.

Варгас замирает, а затем медленно разворачивает голову.

– Ты был прав, когда сказал, что мы должны разделиться. Ты только перепутал плоскости.

Некоторое время Варгас смотрит на нее темно-карими, почти черными глазами, а затем его рот кривится в довольной ухмылке.

– Вот же стерва! Но что поделаешь? Геометрия всегда была моей слабостью.

Клара цепляется за шершавую головогрудь. Если бы это был настоящий богомол, ее бы ждали мощные хитиновые челюсти, способные запросто отрезать ей голову. Настоящий богомол сожрал бы ее заживо. Но голова у Варгаса человеческая, самое большее, на что он способен, – корчить рожи или плюнуть ей в лицо. Впрочем, он не делает ни того ни другого.

– И что теперь, моя дорогая? – говорит Варгас. – Какой будет ваш следующий ход?

– Прости, – говорит Клара. – Но мне придется тебя убить.

– Логично, – соглашается Варгас. – Взвешенное и разумное решение, продиктованное сложившимися обстоятельствами.

Слушать его болтовню у Клары нет сил. Она сжимает ладонями его виски. Голова у него обычная, человеческого размера, а вот шея совсем тонкая. Это даже не шея, а что там вместо нее у насекомых…

– Надеюсь, это доставит тебе удовольствие, – усмехается Варгас.

Клара на долю секунды задумывается.

– Нет, – говорит она. – Нисколько.

И отрывает богомолу голову. Варгас не кричит от боли, он даже не морщится. Клара держит его голову за волосы, как святая Аделина держала голову погрязшего в пороках царя барбасков, и чувствует… Проклятье! Ничего она не чувствует. Ни радости, ни разочарования, ни торжества, ни печали. Вообще ничего. Она смотрит в лицо убийцы своего отца и думает лишь о том, что все закончилось.

Варгас смотрит на нее в ответ, бешено вращая глазами. Порочный царь барбасков, лишившись головы, успел произнести три пророчества, и все они сбылись, но Антуан Варгас не спешит воспользоваться представившейся возможностью. Вместо того он ухмыляется, как человек, оценивший хорошую шутку, и говорит:

– Как цинично! Мы ведь даже не переспали, а все равно я остался без головы! Должны же быть хоть какие-то правила?

– Здесь? – переспрашивает Клара. – Вовсе нет.

И она швыряет голову Варгаса так далеко, как только может. Она не простила его; месть, если это была месть, не принесла ей облегчения. Она просто не хочет иметь с этим дела. Прошлое – слишком тяжелый камень, чтобы таскать его за собой.

Гигантский богомол осыпается мягким песком, утекает и исчезает. Возвращается в небытие, откуда он и явился. Клара вновь стоит под бархатным черным небом, которое на самом деле вовсе и не небо, а…

Полог огромного шатра. Песок под ногами – это песок арены. И, поняв это, Клара оборачивается вокруг оси и кланяется на все четыре стороны.

– Ну знаешь, – слышится голос из ниоткуда, – для первого номера это было как-то уж слишком… вычурно? Ей не помешало бы поработать над программой.

– Да брось, – говорит другой голос, ничем не отличимый от первого. – Это же номер с хищниками. Так сказать, классика.

– А почему он не прыгал через горящий обруч? Что это за номер с хищниками без горящего обруча? Протестую!

– Но ведь он прыгал же…

– Но…

– А что вообще должно быть в начале?

– Парад-алле, конечно же, как же без…

– Тс-с! Начинается!

И мир взрывается музыкой. Она звучит из ниоткуда и отовсюду. Она заполняет собой все пространство, ее так много, что она вытесняет воздух. Грохочут литавры, ревут трубы, визжат скрипки и альты – поначалу Кларе кажется, что это даже не музыка, а сводящая с ума какофония. Но постепенно сквозь нее пробивается мелодия, исполненная и тоски, и радости, и светлой грусти. Это… «Цирковое танго».

Лайонель Киршоу прятался в чулане. Среди швабр, жестяных ведер, грязных тряпок и бутылей с чистящим средством. В тесноте, темноте и среди отвратительных запахов, от которых он задыхался. Но здесь и сейчас, в этой переменившейся больнице, это было самое безопасное место. По крайней мере, он на это надеялся. Надеялся, что здесь Они его не найдут, а поскольку одной надежды было мало, Киршоу молился – святому Лиону Фринскому, своему небесному покровителю. Молился впервые за долгие десятилетия, но так отчаянно и страстно, как не молился даже в детстве.

– Святой Лион, – шептал политик, прижимая ладони к груди, – ты уж прости меня, это… Ну, за то, что я был грешником и вообще забыл все правильные слова, которым меня бабуля учила. Я же… Да что там говорить, ты и сам все знаешь.

Он прижал три пальца ко лбу, вспомнив, что как-то так делал старичок-священник в крошечной церквушке, куда бабуля таскала его каждое воскресенье, пока не умерла. Не то чтобы Киршоу верил в силу ритуалов, но лишним точно не будет. Как говорил его отец, человек, в отличие от бабули, совсем не религиозный, когда ты сидишь в выгребной яме, все средства хороши. И отец понимал, о чем говорит: он был солдатом в одной из бесчисленных войн, которые вел старый король, и как-то ему и в самом деле пришлось прятаться на дне нужника. Там, барахтаясь в дерьме, отец пообещал святому Лиону, что если выберется из этой передряги живым, то назовет своего первенца в его честь. И он сдержал обещание.

Жаль только, Лайонель не мог воспользоваться проверенным средством. Сын у него уже был, и не один, так что о первенцах речи не шло, а святой Лион вряд ли довольствуется меньшим. Придется искать обходные пути.

– Святой Лион, – шептал Киршоу, – прошу, помоги мне. Помоги мне вновь увидеть жену и детишек в добром здравии. Обещаю, если ты поможешь мне выбраться… Если ты поможешь мне выбраться живым, я построю часовню в твою честь. Нет! Не часовню – целую церковь. У меня есть и деньги, и связи…

Не прекращая шептать, Киршоу подумал, что такая молитва куда больше похожа на попытку дать взятку, но, с другой стороны, он не видел в этом ничего предосудительного. Как всякий политик, он знал: коррупция – один из тех столпов, на которых держится мир. И тот и этот.

– Святой…

За дверью послышался грохот, и Киршоу тут же прекратил шептать. Он не смел вдохнуть, а будь такая возможность, он бы и сердце свое остановил: слишком громко оно колотило по ребрам. Он весь обратился в слух.

Несколько секунд ничего не происходило, а затем кто-то пронесся по коридору, громко топая и сопя. Один из Них. Наверняка это был один из Них… Один из Президентов.

Когда они ворвались в больницу, крича, вопя и размахивая руками, круша и ломая все на своем пути, Киршоу лишь чудом удалось сбежать и спрятаться. Он не знал, да и знать не хотел, что случилось с Кравицким, медсестрой Мари и прочим персоналом клиники «Аврора», не говоря о спящих детях. Все, о чем он думал тогда и продолжал думать сейчас, – это как ему выбраться живым. А для этого нужно сидеть тихо.

Киршоу сунул в рот кулак и прикусил костяшки пальцев. Только бы не закричать, только бы Они его не заметили. Политик зажмурился. Он еще помнил, как в детстве этот способ помогал сбежать от кошмаров, и молился, чтобы он помог и сейчас.