К отелю они шли молча и опустив головы, так что сторонний наблюдатель мог бы принять их за траурную процессию. Первой шагала Клара, при ходьбе размахивая руками так, будто у нее не сгибались локти, – очень странная походка. Эта девушка от природы была вертлявой и гибкой, Вильгельм отметил это взглядом художника. Если бы он взялся писать ее портрет, он бы нипочем не стал использовать прямые линии. Но сейчас в каждом ее движении чувствовалась какая-то скованность. И невозможно было угадать, что творится у нее в голове: она закрылась, как устрица.

За Кларой шла Сесиль, и ее Вильгельм тоже не мог прочитать, и это было странно. В конце концов, он же писал ее, не говоря о том, что он с ней спал. Он был уверен, что знает ее. Но сейчас он видел незнакомого ему человека, и дело было вовсе не в мужской одежде и короткой стрижке. Тщетно он пытался понять, в чем же заключалась перемена. Она стала старше? Нет. Взрослее, сильнее, злее, строже? Тоже неправильные слова. Близко, но не то… Она словно бы взяла от каждого из этих слов понемногу, смешала и выпила залпом. И это колдовское зелье преобразило ее, как в волшебных сказках. Это была уже не та девушка, которой он собирался делать предложение, но Вильгельм еще не понял, что думает об этой перемене. Пока что она настораживала и даже пугала.

А Этьен? Вот он торопится за Сесиль, пряча руки глубоко в карманах. Этьен шел, втянув голову в плечи и согнувшись как крючок, но Вильгельм увидел в этом не подавленность, а напряжение пружины. Подумал даже, что, если громко хлопнуть в ладоши, приятель тут же подскочит до самой крыши. Впрочем, он так и не решился на подобный эксперимент. Губы поэта шевелились, не иначе как он сочинял очередную поэму… Или же молился. И, честно говоря, Вильгельм не имел ни малейшего понятия, что сейчас важнее: стихи или молитвы. Если бы он знал слова, он бы и сам молился о том, чтобы кто-то взял его за руку и спокойно и внятно разъяснил, что вообще происходит. За эту ночь Вильгельм столько раз думал, что он сошел с ума, что почти в это поверил.

Сам он шагал, замыкая странную процессию, и изо всех сил старался не думать. Бестолковое занятие: мысли лезли в голову, как будто там медом было намазано, одна другой краше. Глаза он держал широко открытыми, но это не помогало. Жуткий образ Президента Республики, выползающего из афиши, казалось, навеки отпечатался на сетчатке: его расплывающаяся физиономия, его распахнутый рот и выпученные глаза и то, как дергалось это чудовище, когда Вильгельм пристрелил его. Он знал себя, знал, что нипочем не смог бы выстрелить в человека. Но эта тварь… Она не была человеком, вот в чем дело. Настоящий Президент Республики мертв, Сесиль убила его… И тут его прошиб холодный пот. Только сейчас Вильгельм подумал: а что, если Сесиль никого не убивала? Что, если и ее Президент был подделкой?

Вильгельм пошатнулся, споткнувшись на ровном месте. Проклятье! В этом и заключался самый кошмар: он больше не понимал, кому и чему можно верить. Все вокруг оборачивалось обманом, фальшивки сыпались одна за другой, и Вильгельм боялся, как бы в итоге не оказалось, что и он сам фальшивка.

– Пришли, – сказала Клара, открывая высокую дверь.

Вильгельм вздрогнул от ее голоса и огляделся. Место выглядело странно знакомым, хотя он никогда прежде не бывал в отеле «Луна». И все же… Эти обшарпанные стены, осыпающаяся лепнина, колонны со стершимися следами от пуль и мраморная лестница со щербатыми ступенями – все это он уже видел, если не вместе, то по отдельности. Странная мысль пришла в голову: а ведь фойе этого отеля можно воспринять как некую метафору всего города или даже всей страны. Смесь вопиющей нищеты, жалких остатков былого величия и незатянувшихся шрамов, но наверху лестницы, полукругом, – окно с розоватыми витражными стеклами, из-за которого едва-едва пробивается свет утренней зари. Он бы мог это написать, дай только холст и кисти. Он бы назвал эту картину «Аврора», и она стала бы лучшей из его работ, той, с которой он и останется в вечности. Но вместо красок у него был револьвер, в котором осталось всего две пули, а револьверами пишут совсем иные картины.

Вильгельм не удивился, увидев, что на верхней ступеньке лестницы сидит Филипп Санкре и курит, держа в левой руке пепельницу из чайного блюдца. Когда они по очереди вошли в фойе, Флип с любопытством склонил голову набок. Этьен приветствовал его взмахом руки, но Флип ограничился кивком. Куда больше его интересовала Клара.

– Ты вернулась, – сказал Флип, вдавливая окурок в блюдце, но Вильгельм так и не понял, что именно прозвучало в его голосе. Радость? Облегчение? Страх? Или всё вместе?

Клара встала посреди фойе, и ее руки безвольно повисли вдоль тела.

– Да, я вернулась.

Флип отставил пепельницу в сторону и встал, расправляя брюки. Однако спускаться не спешил.

– Где ты их нашла? – спросил он, указав на Вильгельма и остальных. – Я думал, ты ходила в церковь.

– Там и нашла, – кивнула Клара. – А еще я встретила там Сильвию. Кажется… Надеюсь, он знает, где искать Дафну. Он будет ждать нас, он и Тереза Аркана…

– Ага, – сказал Флип. – Арти, Винкерс… Не буду врать, что я удивлен, но я рад вас видеть. Добро пожаловать в наш сумасшедший дом. А это…

Он прищурился.

– Сесиль?! Бог мой… Не узнал тебя сразу, прости.

Сесиль поморщилась.

Клара застыла в неподвижности, уставившись на собственные туфли. Вильгельм плохо разбирался в таких вещах, но даже он почувствовал напряжение, разлитое в воздухе. Он не понимал, в чем причина, но волоски на руках зашевелились.

– Ты нашел свое радио? – Голос Клары дрогнул.

– Нет, – ответил Флип. – А может, и да. Нужно кое-что проверить.

В этот момент на боковой лестнице, ведущей на третий этаж, послышался грохот, и по ступенькам, размахивая руками, скатился Хавьер. Спускаясь по лестнице, он умудрился наступить на конец своего дурацкого шарфа, вот и не устоял на ногах. Врезавшись плечом в стену, Хавьер отлетел назад, как мячик, нецензурно выругался, но тут же вскочил на ноги. Спутанные волосы стояли торчком, красные глаза сверкали, да и вообще у него был вид как у дворовой собаки после одной драки и в поисках драки следующей.

– Вот ты где! – прокричал он, наскакивая на Флипа. – Я все видел! Это же хрень какая-то! Там повсюду эти кусты, а окно выбито! И никого нет… Срань какая! Что тут происходит?!

Флип окинул его взглядом и промолчал. Хавьер закрутил головой и заметил вновь прибывших.

– О! А вот и фея соли объявилась! – Он помахал Кларе, но тут заметил остальных, и лицо его вытянулось. – Вим? Арти? Какого лешего?! Вы-то откуда взялись?

И пока Вильгельм подбирал достойный ответ, его опередил Этьен.

– А где нам еще быть? Луна привычно созывает висельников, – сказал он с мрачной усмешкой. – Вот мы и здесь.

Хавьер растерялся лишь на долю секунды, а затем заметался по лестничной площадке так, будто его ужалила пчела, от края к краю. Посыпались отборнейшие ругательства, но Вильгельм смотрел на него с жалостью. Он-то видел, что приятель напуган так, что у него поджилки трясутся.

– Надо же. – Флип потянул себя за ус. – Как все сходится…

Клара сильно сжала губы, а затем резко вскинула голову.

– Что случилось? – спросила она, и ее голос зазвенел как лопнувшая струна.

Флип ответил не сразу. Он прижал ладонь ко лбу и некоторое время смотрел на некую точку над головой Клары, словно бы ждал, что у нее вдруг появится нимб или же вырастут рога. Клара переступила с ноги на ногу, с каждым мгновением ее лицо становилось серьезнее и злее.

– Что случилось?! – повторила она громче.

– Цветение, – ответил Флип. – Началось Цветение.

– Что?! – Тут уж Вильгельм не выдержал. – Здесь тоже?! Когда мы шли сюда, на нас напал… Черт возьми! Это был Президент Республики, только он вылез из плаката на стене! Я вообще не понимаю, как такое возможно!

Под взглядом Флипа – обреченным, полным невыразимой тоски – он замолчал.

– Здесь тоже, – сказал Флип. – Я думаю, эта дрянь происходит сейчас по всему городу. Везде, всюду, где есть президентские портреты, а сам знаешь, сколько их…

Сесиль коротко вскрикнула. Этьен шагнул к ней, взял за локоть, но она отбросила его руку и шагнула вперед, ближе к Кларе, словно та единственная могла ее защитить. Вот только Клара ничуть не походила на защитницу: она ссутулилась, опустила взгляд и тяжело дышала ртом.

– Что еще? – хрипло начала она, а потом чуть ли не взвизгнула: – Что еще здесь случилось?

Флип провел ладонью по лицу.

– Они забрали ее, – сказал он. – Выбили окно, я не понял, изнутри или снаружи, и утащили ее… А госпожу Торрес, она была с ней рядом… С ней сейчас Макс, но, похоже, дело совсем плохо…

– Забрали? Кого забрали?! Кто забрал? – задыхаясь проговорила Клара.

– Мадам Буше. Я бы сказал, что это был Президент Республики, – ответил Флип. – Только… там было два Президента Республики. Я видел двоих, но не исключено, что их было больше.

На негнущихся ногах Клара прошла к лестнице и села на одну из нижних ступеней, спрятав лицо в ладонях.

– О господи… Почему? Почему все это происходит?

Флип шагнул было к девушке, но его опередила Сесиль. Вильгельм не понял, каким образом та оказалась рядом – перенеслась по воздуху, не иначе, – но не прошло и мгновения, как Сесиль уже сидела на лестнице и прижимала голову Клары к груди. Что она ей шептала – Вильгельм не слышал, да и не слушал, видел только, как дрожит ее спина, а в итоге и вовсе отвел взгляд. И Этьен, и Хавьер выглядели не менее растерянными и также не понимали, как себя вести.

Флип спускался медленно. На полпути он остановился, не решаясь подойти ближе. Вильгельм же отстраненно подумал, какой же его друг все-таки дурак. В их компании Филипп Санкре, может, был не самым талантливым, но точно самым умным, и ведь все равно дурак дураком.

– Вим…

– А? – Вильгельм вздрогнул.

– Хочу тебя кое о чем попросить, – сказал Флип. – Ничего сложного, просто… Включи радио.

– Радио? – не понял Вильгельм. – Какое еще радио? Зачем?

– За стойкой администратора есть приемник. – Флип махнул рукой. – Просто включи.

– Ладно, – пожал плечами Вильгельм, решив обождать с расспросами.

Он прошел за стойку, отыскал вышеупомянутый приемник и щелкнул выключателем. Из динамика раздался статический треск, время от времени прерываемый громкими щелчками.

Вильгельм вопросительно посмотрел на Флипа.

– Тишина в эфире, – сказал он, будто извиняясь. – Не думаю, что сейчас работает хоть какая-то станция.

– Покрути настройку, – велел Флип.

Вильгельм принялся крутить бакелитовую рукоятку – сначала в одну, затем в другую сторону. Ничего: не работало ни правительственное радио, ни радио «Фейяд», ни другие коммерческие станции. Эфир был пуст.

– Прости, – сказал Вильгельм, отстраняясь от приемника. – Но боюсь, сегодня радио не работает: слишком много новостей.

Никто, даже он сам, не улыбнулся дурацкой шутке. Он протянул руку к выключателю, но Флип его остановил:

– Погоди… Слышишь?

– Нет. А что, собственно, я должен…

– Тс-с! – Флип прижал палец к губам.

С минуту, если не больше, они стояли в тишине, прерываемой только шорохом динамика и почти беззвучными всхлипами Клары. Но только Вильгельм собрался сказать, что и сейчас ничего не слышит, откуда-то издалека, даже не из радиоприемника, а из некой бездны в глубинах эфира, донесся звук – слабые, едва различимые переливы мелодии. Звук нарастал, как если бы его источник постепенно приближался – почему-то Вильгельм подумал о субмарине, всплывающей из темных глубин. Мелодия плыла: странные, неземные, космические звуки и в то же время удивительно знакомые. Вильгельм оглядел друзей.

– Это же… терменвокс?

И тут Хавьер сорвался с места, кинулся вниз, перепрыгивая через ступеньки и хватаясь за перила, чтобы не упасть.

– Это оно! – прохрипел он. – Радио «Кукабарра»! Единственное… Сделай громче! Скорее!

Судя по всему, Хавьер окончательно выжил из ума. А с сумасшедшими лучше не спорить. Вильгельм вывернул рукоятку громкости на максимум и подскочил на месте, когда вслед за плывущей мелодией раздался жуткий потусторонний хохот. Более кошмарных звуков Вильгельму в жизни не доводилось слышать. Ни один человек, даже полный безумец, не мог так смеяться, этот хохот был порождением самой бездны.

Вильгельм отпрянул от приемника, зажав уши руками, но было поздно. Кошмарный смех проник в него и продолжал звучать, как если бы кто-то хохотал прямо у него в голове. А затем послышался голос:

– И снова здравствуйте, дорогие радиослушатели! Мы рады вновь приветствовать вас на волнах радио «Кукабарра» – единственного свободного радио в этой стране. Вы слышали такое выражение: «Ночь темнее всего перед рассветом»? Но задумывались ли вы, насколько темной может быть ночь? И по этому поводу у нас есть объявление… – Таинственный диктор прочистил горло и заговорил так, что его голос зазвучал зловеще и мрачно: – Он скачет, скачет, скачет. На огромной свинье скачет прямо к тебе. Он уже нашел твой город, он уже нашел твою улицу и скоро найдет твой дом. Прячься – не спрячешься, беги – не сбежишь. Он близко, он…

Раздался пронзительный скрип, и передача оборвалась на полуслове, уступив место треску пустого эфира. Все уставились на Вильгельма, как будто именно он был всему виной, и он поднял руки.

– Я ничего не…

– Черт возьми! – Хавьер стукнул кулаком по стойке. – Это что за бред?

– Я не…

– Какого черта? – не унимался Хавьер. – Где настоящие новости?! О том, что происходит в стране, о всех этих пропавших людях, беспорядках, свихнувшихся президентах… Что это за хрень? Он скачет, скачет, скачет…

Клара подняла голову и оглядела всех припухшими от слез глазами.

– Это присказка. Из детской сказки. Катлинской.

Хавьер поперхнулся.

– Что? Они там издеваются или совсем с ума посходили? Какой еще сказки?

Клара сглотнула воздух и сказала:

– Про великана. Его звали Бальяско.

И как только прозвучало это имя, в фойе повисла гробовая тишина. Все одновременно посмотрели на дверь. Ничего, ничего… Вот сейчас.