Слон ступает осторожно, но от каждого его шага сухая земля трясется, как пуховая перина. Облачка красно-желтой пыли поднимаются вверх и оседают на могучих ногах, одевая их в подобие полосатых чулок. На ногах у Клары тоже чулки в красную полоску, однако со слоном ее объединяет вовсе не это. И у нее, и у слона одна цель: шатер на вершине холма, трепещущий на ветру так, будто он готовится взлететь. Над шатром вьются цветные флаги, ветер доносит запах мокрых опилок и жженого сахара. Представление должно вот-вот начаться.

Но слон не спешит, он идет степенной походкой, покачиваясь из стороны в сторону. Он велик и могуч, а великие никогда не торопятся. Клара на это злится. Она знает, что Представление не начнется без нее и тем более без слона. Когда бы они ни пришли, они придут вовремя. И все равно каждое мгновение промедления подобно пытке, особенно сейчас, когда цель так близка. Ей кажется, будто она едет на слоне уже целую вечность, а расстояние до шатра остается прежним. А еще ей кажется, что каприччо – крошечные фигурки, выстроившиеся перед откинутым пологом, – потешаются над ней, пляшут и хохочут, показывая на нее пальцами. Или они просто никогда не видели настоящего слона?

Слон поднимает хобот и трубит победную песню. Его голос подобен реву десятка медных труб. Клара знает, что уже встречала этого слона раньше. Но в их предыдущую встречу зверь был меньше и выглядел не величественно, а жалко. Сейчас же Соломон стал таким, каким и должен быть слон, от длинного хобота до кончика хвоста. Как если бы существовал некий идеал слона и он его достиг. Эта мысль беспокоит Клару: если так изменился Соломон, насколько же изменилась она сама? Настоящая ли Клара Сильва сидит на шершавом загривке невероятного зверя?

– Она там, – говорит мадам Буше, и без подсказок Клара понимает, о ком идет речь.

Мать Дафны тоже выглядит иначе. Моложе, выше, крепче, сильнее. Во взгляде – решительность и упрямство, и ни тени сомнений, ни капли вины. Это женщина, готовая спалить дотла весь мир ради спасения своей дочери. И когда придет срок, все демоны ада не смогут ее остановить. Если бы впереди их ждала битва, Клара бы не сомневалась в победе. Но их ждет не битва, а Представление, и расклад там совсем иной. Она думает о том, куда же подевались остальные ее спутники: Этьен и Ивонн, Клякс, мыши и, главное, Флип? Для того чтобы началось Представление, ей нужна вся ее труппа в полном составе. Нельзя пропустить ни один номер, ибо другая труппа уже готова начинать. Вон как они скачут от нетерпения и потирают ладони. На таком расстоянии это невозможно разглядеть, однако Клара видит ухмылки на кукольных лицах. Уж они-то знают, что у них на руках все козыри до единого.

Но пока она глазеет, Соломон поворачивает в сторону, и холм, трепещущий шатер и скачущие перед ним каприччо пропадают из виду. А слон выходит на круглую площадку, огороженную забором из нетесаных камней. Забор совсем маленький, высотой Кларе по пояс, даже ребенок мог бы через него перебраться, а уж для огромного слона это и вовсе не преграда. Но Соломон останавливается как вкопанный и замирает, опустив голову.

Клара смотрит на забор и вспоминает, что когда-то меж рыжих камней жили вертлявые ящерки – изумрудно-зеленые и сапфирово-синие, такие блестящие, будто и в самом деле сделанные из драгоценных камней. Когда-то она могла наловить их целую дюжину до завтрака, а еще она ловила жуков с переливающимися надкрыльями, пестрых бабочек и тонконогих богомолов… Зачем она это делала – Клара не помнит. Она смотрит на две скрюченные оливы у края забора и слышит, как скрипит песок у нее на зубах.

Разумеется, Клара узнаёт это место, и, когда она оглядывается по сторонам, сердце в груди замирает и обрывается дыхание. Вовсе не потому, что здесь прошла счастливая часть ее детства, полная чудес и маленьких открытий, а потому, что это тот самый задний двор с выгребной ямой, где Антуан Варгас расстрелял ее отца. Эта яма… Клара поворачивает голову и смотрит на сухие оливы. Там, рядом с деревьями.

Однако ямы, которую она помнит, больше нет. Вместо нее зияет провал, черный, как глаз Левиафана. Именно так и выглядят врата в преисподнюю. Но Клара видит и другое: на ветке дерева над провалом висит, покачиваясь, большая ржавая клетка, в которой…

– Явилась наконец, – звучит скрипучий голосок. – Ну конечно, кто бы сомневался: она разъезжает на слонах, а мы должны жариться на солнце… У меня вся кожа обгорела, все кости ломит!

– У тебя нет кожи, – замечает Клара. – И костей тоже нет.

– И что с того? – говорит Клякс. – Ты не представляешь, как это, когда ломит то, чего у тебя нет… Ну? Ты собираешься меня вытаскивать или я должен продолжать мучиться и страдать?

Они все здесь, в этой клетке. Не только Клякс, но и Этьен, Ивонн, мыши, Флип… При взгляде на него сердце оживает и начинает биться чаще, и очень сложно удержать себя в руках.

Клетка для них чудовищно мала, они едва-едва смогли в ней разместиться и сидят, просунув руки и ноги между прутьями. Вид у всех побитый и жалкий, они улыбаются ей, но улыбаются нервно, а Клара вспоминает, где она видела подобную картину. На иллюстрации в одной из агиографий. Точно так же, в клетке, девять мучеников из Карраса сварили заживо в кипящем масле… Она поднимает взгляд и видит хитроумный блок, закрепленный на ветке оливы, которая теперь совсем не олива, а иное дерево, ощетинившееся длинными шипами.

Клара дергается вперед. Ей плевать, что она находится на большой высоте, на загривке у слона, плевать, что она может расшибиться, упав вниз. Она должна спасти свою труппу. Она за них в ответе.

– Стой! – Мадам Буше кладет ей на плечо тяжелую руку. – Не спеши. Неужели ты их не видишь?

– Не вижу кого?

И тогда они выходят из-за колючего дерева, одна за другой. Три собаки, собранные из ржавой жести и гнутых стальных прутьев, и, когда они ступают по земле, металл отвратительно звенит и дребезжит. Каждая из собак размером с теленка, у них длинные, вытянутые морды, полные острых жестяных зубов, а пустые глазницы залиты свечным воском. Они поводят головами, и звучит истошный скрип металла. Клара знает, что эти псы не видят ее, знает, что не слышат и не способны почуять. Но они в курсе, что она здесь. Они ее ждали и ждут.

– Зачем они здесь? – говорит Клара.

– Они собаки, – отвечает мадам Буше. – Они либо преследуют, либо сторожат. Сейчас они сторожат.

– И что же мне делать?

– Как что? – возмущается Клякс. – Вытаскивать меня отсюда! Я так больше не могу! У меня все болит, а еще здесь жутко воняет…

– У тебя нет носа!

– Мало ли чего у меня нет!

В этот момент одна из жестяных собак поворачивает голову к клетке и лязгает металлическими челюстями. Клякс верещит от страха, но, по крайней мере, он больше не нудит. Флип хватается за ржавые прутья и приподнимается, насколько позволяет место.

– Уходи, – говорит он. – Уходи, двигайся дальше. Оставь нас, мы тебя только задерживаем.

В тот же миг внутри блока что-то гремит, и клетка рывком падает вниз. Всего на пару ладоней, но все, кто находится внутри, валятся друг на друга, и кто-то – кажется, Ивонн – вскрикивает от боли.

– Уходи! – кричит Флип, и в его голосе звучит отчаянье. Он знает, что она не уйдет, и она знает, что он знает. Из этой ловушки не выбраться таким образом.

Жестяные собаки склоняют головы. В их рычании Кларе слышится звук работающих моторов.

– У нас же есть слон, – говорит она, прижимая ладони к шершавой коже Соломона. – Он больше их и сильнее, и…

Одна из собак щелкает челюстями, и слон отступает на половину слоновьего шага. Он трубит, не поднимая хобота. Клара не понимает, как такой огромный зверь может чего-то бояться, но чувствует, что Соломон боится.

– Я должна их спасти, – говорит Клара. – Я должна, потому что они – моя труппа.

– Раз должна – значит, делай. – Мадам Буше стучит ее по спине. Улыбается. – Ты знаешь как, девочка из цирка.

Это намек? Или подсказка? Но у Клары нет времени гадать. Она выпрямляется на голове слона, встает, раскинув руки, чтобы поймать равновесие.

Жестяные собаки поднимают морды и воют на три голоса. Неужели они думают, что смогут ее напугать? Она перехитрила Бальяско, она спускалась в самое чрево Левиафана, она…

– Нет! – кричит Флип. – Не делай этого!

В тот же миг Клара приседает и прыгает навстречу ощетинившемуся шипами и колючками дереву.

Собаки тоже прыгают, пытаются поймать ее в полете, но их жестяным зубам до нее не дотянуться. Одна за другой они с грохотом валятся на землю и остаются лежать, дергая суставчатыми лапами. Они скулят от бессильной злобы, ржавая жесть скрипит. Кларе нет до них никакого дела. Она вытягивает руки и хватается за ветку, как за трапецию…

И кричит, когда шипы и колючки вонзаются в ладони, рвут в лохмотья кожу. Брызги горячей крови летят в лицо, она чувствует ее вкус на губах. И кричит, кричит от боли, но рук не разжимает. Сделав полуоборот, Клара цепляется ногами за цепь, на которой подвешена клетка, а затем начинает переставлять руки: левую, правую, снова левую. С каждым разом шипы и колючки все глубже вонзаются в плоть. Кровь, пот и слезы заливают глаза. И все же Клара продолжает ползти: левая рука, правая, снова левая…

Гремит ржавый блок, и Клара чувствует, как толстая цепь скользит между бедрами, словно пытается сбежать. Но, опустившись на пять звеньев, цепь замирает.

– Нет! – верещит Клякс. – Не делай этого! Мы упадем! Мы все погибнем!

У Клары нет ни сил, ни слов, чтобы ему ответить. Она последний раз перехватывает колючую ветку, хватается за цепь и падает на крышу клетки. От толчка та раскачивается, как гигантский маятник, и Клара изо всех сил цепляется за прутья, лишь бы удержаться и не свалиться в бездонную черную яму.

Кто-то перехватывает ее запястье, крепко сжимает, и сквозь пелену слез проступает лицо Флипа. Он ничего не говорит, но Клара умеет читать по глазам. Она видит, что он не отпустит ее. Если им суждено погибнуть, если цепь или блок не выдержат и клетка сорвется в бездну, значит, они погибнут вместе. Кровь с ладоней течет по его руке, и пусть это не та кровь, которую она могла бы ему отдать, она все равно связывает их крепче, чем цементный раствор скрепляет камни.

– Что же ты наделала, – стонет Клякс. – Теперь мы все обречены, теперь они точно доберутся до нас и порвут на клочки!

Клара смаргивает слезы. Собаки снова на ногах, они кружат возле ямы и гремят жестяными челюстями. Кружат все быстрее и быстрее, что-то лязгает внутри металлических тел. Клара стискивает зубы, а затем… Она наклоняется вперед и назад, вперед и назад, раскачивая клетку, как огромные качели. Цепь оглушительно скрипит.

– Эй! Что ты творишь?! Это и есть твой план? Ты совсем умом тронулась?

В тот же миг одна из жестяных собак прыгает. Клара резко переносит вес в нужную сторону, и клетка уходит вбок по широкой дуге. Собака проносится мимо, и, если бы ее клепаная морда со швами из стальной проволоки могла выражать эмоции, на ней было бы написано удивление. Собака дергает лапами, пытаясь изменить направление полета, но поздно, и она падает в черную бездну и исчезает из виду. Клара слышит затихающий вой.

Но расслабляться рано: вторая собака разбегается и прыгает, широко распахнув пасть. Эта тварь куда удачливее первой, да и развернуть раскачивающуюся клетку Клара не успевает. Собаке удается ухватиться зубами за верхнее ребро, и она повисает на прутьях, как бульдог на бычьей шее. Клара бьет ее пяткой по тому месту, где у нормальной собаки был бы нос, но от ее ударов чудище только крепче сжимает стальные челюсти.

Клетка доходит до верхней точки амплитуды и устремляется вниз. Ноги Клары скользят по прутьям, ее швыряет в сторону собаки, и, если бы не Флип, который держит ее за руку, она бы точно сорвалась. На выручку приходят Этьен и Ивонн. Они хватают железного пса за задние лапы и тянут изо всех сил, пока тот не разжимает челюсти. С прощальным визгом собака исчезает в черной бездне. Остается последняя.

Третий пес не спешит. Может, в его жестяной голове нет мозгов, но осторожности ему не занимать. Он трижды обегает яму по кругу, выжидая момент, трижды порывается прыгнуть, но вместо этого припадает брюхом к земле. Желтый воск течет по ржавой жести, плавясь под горячим солнцем. Клетка раскачивается, выписывает в воздухе круги и восьмерки. Блок надрывно скрипит, и Клара не знает, что сломается первым: блок или ветка дерева, на которой он закреплен. Знает только, что времени у нее нет. Она просовывает свободную руку между прутьями и гладит Флипа по запястью.

– Пусти.

Флип трясет головой.

– Никогда тебя не отпущу.

– Пусти, – повторяет Клара. – Ты должен меня отпустить, иначе мы погибнем. И ты, и я.

Один за другим она разжимает его пальцы, и Флип валится на дно клетки. А Клара, цепляясь окровавленными ладонями за звенья цепи, встает, широко расставив ноги. Она глядит на припавшего к земле пса и шепчет – для себя, а не для него:

– Ну, давай же, давай, вонючая консервная банка… Давай! Вперед! Пошел!

И пес, неспособный ослушаться команды, швыряет металлическое тело ей навстречу. Он целится ей в ноги, он жаждет рвать ее плоть стальными зубами, он не может промахнуться. Но в тот момент, когда его лапы отрываются от земли, Клара тоже прыгает, используя цепь как точку опоры. Это почти сальто назад на раскачивающейся трапеции. Трюк настолько отчаянный, безумный и физически невозможный, что он не может не сработать. И в какой-то момент застывшего времени Кларе кажется, будто она умеет летать.

Собака проносится ниже, между ней и клеткой, Клара слышит пронзительный визг, и в тот же миг клетка на развороте бьет пса углом и сшибает, точно жука в полете. Он машет лапами, падает на край ямы и соскальзывает в темноту. А затем крепление, на котором держится цепь, лопается; клетка по инерции летит дальше и врезается в забор, круша каменную кладку. От удара она разлетается на части, словно толстые прутья всё это время держались на одном честном слове, и пленники вываливаются наружу, как груши из корзины нерадивой торговки фруктами. Клара остается висеть, раскачиваясь над ямой на обрывке цепи. Но это уже не беда: теперь, чтобы спуститься, ей нужно только раскачаться и спрыгнуть, и она завершает свой номер с изяществом настоящей артистки.

К тому моменту как она вновь оказывается на твердой земле, ее труппа, ее друзья, уже на ногах и бегут к ней с радостными криками. Клара выпрямляется, стоя на краю ямы, и, прижав левую руку к груди, отвешивает поклон, ибо что за номер, если нет поклона? На тельняшке остается красный отпечаток ладони, но выглядит он как орден.

Флип налетает на нее, сжимает в объятьях, таких крепких, что у нее трещат ребра. Он осыпает ее лицо поцелуями, и она ловит их жадно, как заслуженную награду. Она пьет их как прохладную чистую воду, которой невозможно напиться.

– Никогда так больше не делай, – шепчет он, не прекращая ее целовать. – Никогда…

– Сделаю, – отвечает Клара, целуя его в ответ. – Сделаю тысячу и миллион раз.

– О нет! – скулит Клякс. – Мне нечем дышать! Я задыхаюсь, задыхаюсь!

Она замечает мохнатую голову игрушки, торчащую из нагрудного кармана Флипа. Они и в самом деле зажали бедного песика.

– У тебя нет легких, – говорит Клара и не отстраняется даже на миллиметр.

Проходит целая вечность, прежде чем Флип отпускает ее. Другие члены труппы тоже хотят поздравить ее, и он не вправе отказывать им в этом. Мыши стучат когтистыми лапками по ее спине и радостно пищат, Этьен трясет ее руку и говорит, что он в изумлении и в восхищении. В какой-то момент перед ней оказывается красивое лицо Ивонн. Ее глаза чернее ночи.

– Прости, – говорит Ивонн. – Я не желаю тебе зла, но сделка есть сделка.

– Что? – Клара смотрит на нее в недоумении. – Какая еще сделка? С кем?

– Сделка с Чертом, – отвечает Ивонн и двумя руками толкает ее в грудь.

Клара успевает лишь вскинуть руки, взмахивает ими, но руки не крылья и не способны удержать ее в воздухе. На самом деле она не умеет летать. Клара слышит далекий затихающий крик Флипа, и в тот же миг темнота проглатывает ее, и она исчезает.

Радик-Цыган проснулся в холодном поту, хватаясь за тонкое шерстяное одеяло. Проклятье! Приснится же такое! До сих пор колотит. Ему снилось… Он напряг память, пусть даже вспоминать растаявший сон совсем не хотелось.

Ему снилось, что он падает непонятно куда и непонятно откуда: из черноты, сквозь черноту, в черноту. Сон оставил после себя настолько сильное ощущение ужаса, бесконечного кошмара и неизбежной смерти, что Радик разрыдался, как дитя малое. И это в его-то годы… Он плакал и плакал, и его впалая грудь тяжело вздымалась и опускалась на каждый всхлип.

А еще ему снился слон, этот вечно жрущий и бесконечно срущий тупица Соломон. Радик никогда не питал теплых чувств к этой твари. Возможно, потому, что именно ему приходилось убирать за ним дерьмо – не самая приятная работенка. Каким образом слон связан с падением в бездну – Радик не помнил, но он тоже был там, это точно.

Цепляясь за край кровати, цыган поднялся и принялся шарить рукой по прикроватной тумбочке. У него еще оставалось полбутылки дешевого пива, а освежить горло будет не лишним. Он бы предпочел чего-нибудь покрепче, лучше всего – бутылку катлинского вина, даже самого дрянного. Но в этом городе выбирать не приходится.

Бутылка нашлась, однако пива там оказалось куда меньше, чем он рассчитывал. Едва-едва хватило на пару глотков.

Радик выругался и поставил ногу на пол, а потом еще долго возился с ремнями, пристегивая к культе протез. Движения давно дошли до автоматизма, но на этот раз что-то не ладилось. Руки дрожали, ремни выскальзывали из потных ладоней, мягкая подушечка-прокладка сбивалась набок. От досады он чуть было вновь не разрыдался, но вместо этого стал сыпать проклятьями в адрес Антуана Варгаса, и слов у него нашлось столько, что четверть часа Радик не мог остановиться.

От ругани ему полегчало, прошла дрожь в руках, и он смог справиться с ремнями и застежками протеза. Поднявшись, Радик заковылял к выходу, все еще бормоча проклятья, но уже вполсилы. Все, что ему хотелось, – так это проветрить голову и окончательно избавиться от остатков дурных снов.

Жил он в старом железнодорожном вагоне, снятом с колес и спрятанном на задворках зоологического сада, там, куда не добирались обычные посетители. Не ахти какое жилище: душное, без окон, тонкие стены совсем не защищали от холода, а крыша протекала в дюжине мест. Но ведь многие в городе не могли похвастаться и этим: ночевали по подвалам и подворотням, а то и под открытым небом. Так что можно сказать, ему повезло…

Радик мрачно хмыкнул. Повезло, как же. С ногой ему тоже повезло: ублюдок Варгас мог пристрелить его, а он до сих пор скачет… В жопу такое везение.

Распахнув дверь, цыган вывалился наружу, глотая утренний туман, и тут же закашлялся, сплевывая мокроту. Чертов город! Свежего воздуха ему захотелось, нашел где искать! Городской туман вонял чем угодно, но только не свежестью.

– Сигарету? – услужливо предложил кто-то у него за спиной. – Говорят, табак помогает избавиться от кашля.

Радик-Цыган чуть ли не подпрыгнул на месте, чего в его положении делать не стоило. Рука метнулась за пазуху, где, завернутый в тряпицу, лежал нож – не какая-то бабья наваха, а настоящий мужской катлинский нож с клинком шириной в три пальца. Если бы жандармы остановили его с таким ножом, у них бы точно возникли вопросы, но жандармам было плевать на калеку.

Стиснув рукоять, Радик развернулся, готовый продать свою жизнь подороже. Однако никто на него не напал. Чуть в стороне от вагона стоял сутулый человечек и рукавом плаща протирал очки от дождевых капель. Радик узнал его, хотя в последний раз видел совсем в другом наряде.

– Какого черта ты здесь делаешь? – прохрипел он, таращась на гостя. – Мы договорились встретиться в полдень.

Вторник водрузил очки на нос и лучезарно улыбнулся.

– Скажем так: обстоятельства переменились.

– Но… – Радик затряс головой. – Как ты меня нашел?

Он не говорил никому из «бойцов» НСФ, где живет, да никто его и не спрашивал.

– Ну, – Вторник закатил глаза, – у нас свои методы.

– Ясно, – буркнул Радик.

Он вспомнил, что этот Вторник некогда был сотрудником Тайной Жандармерии и, возможно, оставался им и до сих пор. А Тайная Жандармерия тем и знаменита, что всё про всех знает. Всё и про всех… У Радика пересохло во рту. А что, если и Антуан Варгас про него знает? И его планы мести на самом деле гроша ломаного не стоят? Наверняка Вторник пришел лишь затем, чтобы сообщить ему об этом и, может, даже арестовать его.

– Что значит «обстоятельства переменились»? – Он сжал под одеждой рукоять ножа. Что бы там ни думал этот Вторник, Радик-Цыган так просто не сдастся.

– Я знаю, где он, – сказал Вторник. – Знаю, где сейчас Антуан Варгас. И если мы поторопимся, сможем взять его еще тепленьким. Так ведь принято говорить?

– Что?! Но… откуда?!

– Я же сказал: у нас свои методы. – Вторник подмигнул, и, глядя на его довольную физиономию, Радик понял, что этот человек совершенно безумен.

– И… – Радик сглотнул комок в горле, – и где же он?

– В отеле «Луна». Слышали про такой?