Сон не отпускал. Хавьер знал, что должен проснуться, знал, что должен разлепить глаза, встать и хоть что-нибудь сделать. Только на деле это оказалось непосильной задачей. Хавьер словно тонул в болоте, состоящем исключительно из красных пятен. Всех оттенков: наметанным взглядом он различал переливы и переходы от бледно-розового к алому, от рубинового к малиновому, и так до такого густого красного, что тот казался черным. Эти пятна не имели ни текстуры, ни формы, один только цвет, и, пока Хавьер смотрел на них, он тоже был цветом. Красным, разумеется, как кровь, что хлещет из перерезанного горла или из разбитого сердца.

В то же время Хавьер осознавал, что это сон. Он знал, что на самом деле лежит на кровати, где именно – не имело значения. И что если он не поторопится выбраться из этой красной свистопляски, то либо обмочится, либо блеванет, а скорее всего – и то и другое одновременно. Не самая радостная перспектива. Хавьеру вовсе не хотелось очутиться в луже отходов собственной жизнедеятельности. К тому же он знал немало историй о людях, захлебнувшихся во сне рвотой, и не горел желанием присоединяться к этой компании. Он должен был проснуться или хотя бы приложить к этому усилия.

С губ сорвался долгий стон. Хавьер услышал его и, хотя красные пятна никуда не исчезли, решил, что это хорошее начало. За стоном последовала парочка ругательств, произнесенных осипшим голосом, – и с этой задачей он худо-бедно справился. Дело оставалось за малым: открыть глаза.

Он попытался раз-другой, но ничего не вышло. Веки будто склеили густой смолой, скрепившей их намертво. Как он ни старался, разлепляться они отказывались. После дюжины безуспешных попыток Хавьер сдался. Ладно, решил он, красные пятна так красные пятна… В конце концов, художник он или кто? И он всегда любил красный цвет, красного цвета много не бывает.

Однако все оказалось не так просто. Позывы организма становились настойчивее, и вскоре игнорировать их стало совсем невмоготу.

– Да гори оно к чертям! – взорвался Хавьер и, подняв руки, разлепил веки пальцами.

Большей глупости он, конечно, не мог придумать. На смену красным пятнам тут же хлынул свет, такой яркий, что Хавьер взвыл от боли. Бесконечно долгий миг ему казалось, что голова сейчас взорвется, не выдержав напора этого света. Сначала лопнут и вытекут глаза, а за ними последуют мозги, или что там от них осталось. Только бы поскорее: мочи нет все это терпеть.

Но смерть к нему не пришла, а боль постепенно унялась, из невыносимой став вполне сносной – ну, как если бы кто-то бил его по затылку резиновой колотушкой. К Хавьеру даже вернулось зрение, и он понял, что свет, который едва не выжег ему глаза, на самом деле слабый и тусклый, от желтой лампочки под потолком… Жизнь определенно налаживалась. Если б не этот распроклятый мочевой пузырь… И какой идиот его придумал?!

Хавьер приподнялся на локтях и огляделся, пытаясь понять, где он находится. Какая-то комната с жирными обоями, пыльное окно, за которым не видно ничего, кроме серого неба. Негусто, негусто, но это точно не пыточная камера в подвалах Тайной Жандармерии. И на том спасибо, тем более что в дальнем конце комнаты Хавьер приметил многообещающую дверь, за которой вполне мог оказаться сортир. Осталось лишь туда добраться. И времени у него было в обрез.

Собрав силы, Хавьер скинул ноги на пол, чувствуя себя кем-то вроде марионетки с перерезанными нитями. Ноги вроде слушались, но не сразу и с неохотой. Тяжелые башмаки грохнули о паркет. Хавьер задумался. Ну и какой из этого можно сделать вывод? Только такой, что спал он в обуви, а раз так, значит, это не постель женщины. Любая женщина первым делом озаботилась бы стянуть с него башмаки.

Организм попытался возмутиться тем, что его без спроса перевели из горизонтального положения в вертикальное, но несколько глубоких вдохов сделали свое дело. И тогда Хавьер решился на следующий отчаянный шаг: он встал, опираясь о спинку кровати.

Как ни странно, но и это ему удалось, хотя желудок, не вытерпев подобных издевательств, и попытался исторгнуть свое содержимое. Но исторгать оказалось нечего: Хавьер практически ничего не ел, больше пил, и все ограничилось парой пятен на рубашке и горечью во рту. Довольный таким поворотом, Хавьер приступил к исполнению следующего пункта плана: добраться до унитаза.

Идти напрямик было короче, но рискованно, потому Хавьер двинулся вдоль стены, держась за нее то одной, а то и двумя руками. Дело продвигалось с трудом: колени отказывались сгибаться, да еще и пол под ногами ходил ходуном. Не иначе как его угораздило очнуться в разгар землетрясения или на корабле. Стены тоже не стояли на месте… Но, стиснув зубы, Хавьер упрямо продвигался к своей цели. Плевать он хотел на землетрясения, наводнения, извержения вулканов и прочие катаклизмы. Ничто его не остановит. Художник он или кто? А художников от обычных людей отличает именно стремление к невозможному. Хавьер не был до конца уверен, что эта максима применима в данном случае, но решил не забивать голову подобной ерундой. Там и без того слишком много всего скопилось. Те же красные пятна, например.

В итоге он справился. Ну, почти, мелкие недочеты не в счет. Только природа ведь не терпит пустоты? Избавившись от внушительного объема жидкости, организм стал требовать, чтобы ему компенсировали убытки. К счастью, с этим оказалось легче. Вывернув кран, Хавьер припал к нему губами еще до того, как потекла тоненькая струйка теплой рыжей воды. И как только первые капли смочили язык и горло, Хавьер осознал одну простую вещь: нужно пройти через ад, чтобы понять, что такое настоящее блаженство. Он пил жадно, наслаждаясь каждым глотком, он высасывал воду из крана, и ему все было мало. Никакие тонкие вина, никакой бренди не могли сравниться с этой тухлой ржавой водицей. Он бы продолжал ее пить, даже если б к его затылку приставили пистолет и взвели курок.

Жаль, никакое блаженство не может длиться вечно. Выхлебав половину канала Святого Мартина, Хавьер с тоской понял, что больше ему не осилить. Пить все еще хотелось, а вот места для воды не осталось. Вот почему с алкоголем так никогда не бывает? Его пьешь до тех пор, пока он есть, и никаких тебе «в меня больше не лезет».

– Дрянь, – сказал Хавьер. – Гадство какое-то…

Держась двумя руками за края раковины, он выпрямился. И очень огорчился, обнаружив перед собой круглое зеркало, из которого таращился лохматый красноглазый урод с опухшим лицом. Вид у этого типа был… краше в гроб кладут, прям так и захотелось от души врезать ему роже. Но Хавьер сдержался, ограничившись парой неприличных жестов. Пусть знает.

Когда он возвращался к кровати, походка стала увереннее, да и комната перестала дрожать и трястись. Вот она, живительная сила самой обыкновенной воды, о которой столько говорят на лекциях в «Обществе Трезвости»! Он-то думал, что это бред, а оказывается, вот оно как. Хавьер как-то побывал на одной такой лекции – Ивонн заставила.

Мысль об Ивонн оказалась совершенно не к месту. Хавьер остановился, и лицо его помрачнело. Ведь изгнал же эту сучку из головы, а она все равно пролезла! Вот же гадюка, змея подколодная, дрянь, но… Хавьер вздохнул: дрянь красивая и настырная. Так просто от нее не избавишься.

Так он и стоял посреди комнаты, раскачиваясь, как тоненькое деревце на ветру, и думал, думал, думал так, что у него мозги заскрипели. Что же делать-то? Плюнуть и забыть? Казалось бы, что проще? Но Хавьер понимал, что ничего не выйдет. Он же художник, вот в чем дело, а любому художнику, хочет он того или нет, нужна муза. У всех она есть. У Вима Винкерса это бесконечные натурщицы, имен которых Хавьер не помнил; Санкре тот еще дуралей, а нашел себе фею соли. Ну а его музой, черт бы ее побрал, была Ивонн Ванмеер. Он имел ее в хвост и в гриву, поскольку только так и положено обращаться с музой, он изменял ей напропалую и жил за ее счет, но при этом он любил ее до одури, так, как ни один мужчина не любил ни одну женщину. Она была его… водой. Точно, именно водой. Той самой живой водой из сказок, что воскрешает мертвецов. Без нее он был пустой оболочкой, всего лишь куском говорящего мяса.

И вот теперь она его бросила. Продала брешистам, сучка драная, и Хавьер не представлял, как ему жить дальше. Дело было не в самом предательстве, хотя обида жгла сердце раскаленным железом, а в том, что она вырвала из его души слишком большой кусок, оставив взамен черную дыру. И чем ее заполнить? Найти себе другую музу? Но разве есть на свете хоть кто-то, кто мог бы сравниться с Ивонн Ванмеер?

Шаркая ногами по полу, он вернулся к кровати и сел на краю, обхватив голову руками. Ну почему мир так жесток и несправедлив и почему именно с ним? Вопросы, вопросы, от которых только голова пухнет, а ответов, как ни старайся, не найти. И вот еще вопрос: все-таки где он находится? И как здесь очутился? Последнее, что Хавьер помнил, – это то, как они с его лучшим другом Антуаном удирали из «Лошадки», преследуемые толпой злобных брешистов во главе – кто бы мог подумать! – с самим Президентом Республики. Президент размахивал букетом цветов так, будто намеревался отхлестать им Хавьера, как некогда его отхлестала Ивонн за то…

Ну вот! Опять она пролезла в его мысли! Он ударил себя ладонями по щекам, но это не помогло: Ивонн все так же смотрела на него и улыбалась, а из-за ее плеча ухмылялся, как огромная жирная жаба, Президент Республики, потрясая букетом кладбищенских лилий… А затем – Хавьер так и не понял, был ли это сон наяву или пророческое видение – он увидел, как Президент схватил Ивонн поперек талии и поволок в темноту.

Видение было настолько ярким, что от неожиданности Хавьер дернулся, да и свалился с кровати, сильно ударившись бедром об пол. Заскулив, как побитая собака, Хавьер завалился на бок, скорчившись и прижимая колени к груди. Ну почему?! За что этот мир так его ненавидит?!

Сколько он так пролежал, упиваясь жалостью к себе, – Хавьер не знал. Боль в теле прошла быстро, но боль в сердце никуда не делась. А еще он думал над тем, что же могло означать его видение. Президент хватает Ивонн и тащит ее во тьму… Что это вообще такое? Галлюцинация или знак свыше? Ну конечно знак! Именно он, Президент Республики, виновник всех его бед. Именно из-за него… Этот самолюбивый жиртрест не только высосал из страны все соки и довел ее до полного разорения. Он еще и на женщину его позарился. Пусть и не в прямом смысле, но сути это не меняет. Это из-за гнилой президентской пропаганды Ивонн его продала. Вот если бы она слушала радио «Кукабарра», она бы нипочем так не поступила… Но в этой стране всюду один Президент! На каждой стене висит его гнусная рожа, из каждого радиоприемника звучит его голос, в каждой газете… Хавьер понимал, что в его логических построениях полно неувязок, но ему было плевать. Ему важно было найти виноватого, и Господин Президент подходил на эту роль, как никто другой. Знать бы, как до него добраться, уж он бы…

Тут Хавьер заметил кое-что странное, и поток сумбурных мыслей сбился. Под кроватью, рядом с которой он корчился от душевных ран, лежал потертый чемодан. И, недолго думая, Хавьер вытащил его на свет. Тяжелый, зараза, будто набитый кирпичами… Сев на полу, Хавьер принялся осматривать застежки. Мысли о том, что он делает что-то неправильное, даже не мелькнуло. У него вообще были странные представления о частной собственности.

Чемодан оказался заперт, но это только подстегнуло его любопытство. Про себя Хавьер решил, что если узнает, что же внутри, то поймет и где находится. Если чемодан набит бельем, всякими там панталонами с рюшами, значит, он в гостях у дамы. С другой стороны, никакие панталоны не могут столько весить, разве что пояс верности из литого чугуна.

Застежки не поддавались. Хавьер сломал ноготь и только тогда вспомнил, что в кармане лежит перочинный нож. Тупой и ржавый, но многого и не требуется. Вооружившись, Хавьер набросился на чемодан с удвоенной силой, царапал, поддевал, ковырялся в замках, пока в конце концов не вырвал их с корнем, и откинул крышку двумя руками.

Однако то, что открылось его глазам, меньше всего походило на панталоны. Даже на чугунные. Чемодан оказался забит аккуратными брусочками, обернутыми в промасленную бумагу и перевязанными бечевкой. «Мыло?» – мелькнула мысль, хотя с первого взгляда было понятно, что ответ «нет». Никто не станет соединять мыло проводами, подключенными к небольшой динамомашине, похожей на мельницу для специй.

Это была бомба. Самая настоящая бомба.

– Твою мать!

Хавьер шарахнулся от чемодана как черт от ладана. Бомба?! Это что же получается, пока он лежал на кровати, прямо под ним лежала настоящая бомба? И в любой момент его могло разорвать на мелкие кусочки? Украсил бы стены кровавыми пятнами – вот тебе и новое искусство.

Желудок, а с ним и остальные внутренности несколько раз перевернулись, а в итоге так и не встали на положенное им место. Первой мыслью было отшвырнуть чемодан куда подальше; к счастью, он вовремя спохватился. Все же бомба – это такая штука, которую не стоит швырять куда ни попадя. Хавьер отполз на несколько шагов и остался стоять на четвереньках, таращась на бумажные свертки с ужасом, но в то же время и с восхищением. Бомба! Самая всамделишная! Он никогда в жизни не видел настоящей бомбы.

Как только прошли удивление и испуг, мысли задвигались быстрее – так муравьи, вялые после холодной ночи, просыпаются, стоит солнцу обогреть их дом. Хавьер подумал о том, что обычный человек не станет прятать под кроватью бомбу в чемодане. Ну а кто станет? Тот, кто готов пустить ее в дело. А кто готов?

Хавьер растер пальцами виски. Неужели… неужели все истории о тайных обществах анархистов, о боевых отрядах и народных фронтах, о которых шепчутся по углам, – неужели все они оказались правдой? Неужели он попал в настоящее анархистское логово? Комната, правда, мало походила на «логово», но ведь внешность обманчива? Тогда вопрос: а какого черта он тут делает?

Ответ пришел сам собой, такой очевидный, что Хавьер даже расхохотался. Ну конечно же! Его избрали! Эти люди, кем бы они ни были, заметили его еще на вокзале, когда он швырнул банку краски в президентскую рожу. Именно тогда они поняли, что он один из них: он храбр, решителен, изобретателен, не лишен чувства юмора, и они будут счастливы принять его в свои ряды. Вот поэтому он здесь.

Хавьер повертел эту мысль так и эдак и не нашел в ней изъянов. Он так давно мечтал найти настоящих соратников, и наконец его мечта осуществилась. Из бездны отчаянья он за доли секунды воспарил к небесным чертогам. И на бомбу в чемодане смотрел уже не с ужасом, а чуть ли не с нежностью: они с ней были на одной стороне.

В этот момент за дверью послышались голоса. Кто-то спорил, и, хотя слов Хавьер не разобрал, голоса показались знакомыми. Художник не мешкал ни секунды. Захлопнув крышку, он ногой затолкал чемодан под кровать, сам же рухнул на жесткий матрас и притворился спящим. Он решил, что не стоит сразу открывать новым товарищам все карты и тем более не стоит с порога вешаться им на шею.

Голоса с той стороны приближались.

– Но это же бред! Такого не может быть! Что еще за Цветение?

– А то, что мы видели, разве не бред? Безумие в чистом виде!

– А если это была галлюцинация? Может, от запаха этих цветов у нас начались видения?

– Но вы же сами себе противоречите: если галлюцинация из-за цветов, откуда взялись сами цветы?

– Думаете, я этого не понимаю? Но должно же быть хоть какое-то разумное объяснение?

– Это и есть разумное объяснение: мир сошел с ума, правила изменились…

Оба голоса звучали торопливо, собеседники захлебывались словами. Хавьер, правда, не понял, о чем они говорят, но решил, что это какие-то анархистские тайны. Ничего, скоро он все узнает, скоро он станет одним из посвященных. Дыхание его участилось, руки, чтобы не так дрожали, пришлось сжать в кулаки.

Дверь открылась со скрипом, и Хавьер, не выдержав и секунды, вскочил и сел на кровати. А в комнату ввалился не кто иной, как Филипп Санкре, бледный как смерть и со стоящими дыбом волосами.

– Ты?! – прохрипел Хавьер, тараща глаза на приятеля.

В одно мгновение мечты встать в ряды анархистского подполья, а может, даже возглавить восстание вспыхнули и сгорели, как папиросная бумага, оставив после себя лишь черный пепел.

Флип смерил его взглядом и тяжко вздохнул.

– А, очнулся… Ну что ж, доброе утро и добро пожаловать в новый мир.

И в тот же миг снизу донесся грохот и звон бьющегося стекла. Как будто где-то там взорвалась бомба.