Заложив руки за спину, капитан Варгас стоял у окна и смотрел на темные крыши города. Города, который он за прошедшие годы успел возненавидеть, как если бы тот был ему родным, и который за одну ночь стал ему совершенно чужим.

Точнее, капитан делал вид, что смотрит на город, на самом же деле слушал разговор у себя за спиной. Слушал внимательно, в любой момент готовый вмешаться, если Хавьер сболтнет лишнего. Было бы куда проще, если бы он мог запереть художника в комнате со звуконепроницаемыми стенами, но всему свое время. Ему еще повезло устроить так, чтобы все собрались в его номере: здесь он мог хоть немного контролировать ситуацию. Но Варгас все равно чувствовал себя не в своей тарелке. А если уж говорить начистоту, он был чертовски напуган и теперь пытался спрятать свой страх за внешним спокойствием и строгостью.

С этой историей все было не так. С самого начала она развивалась не по плану. Как бы он ни пытался ее удержать, как бы ни старался направить ее в нужное русло, раз за разом она выворачивалась, как угорь. И с каждым новым витком становилась все страньше и страньше. Плакат Президента Республики, распустившийся кровоточащими цветами, оказался последней каплей. Варгас понимал, что при желании он сможет найти рациональное объяснение случившемуся, даже дюжину таких объяснений. Но понимал он и то, что ни одно из этих объяснений никуда не годится. Например, такое: путешествуя с Хавьером по ночному городу, он заразился его безумием, и у него начались галлюцинации… Это ведь может быть? Разумеется нет. Безумие не насморк и не инфлюэнца, чтобы подхватить его от первого чиха. И так с каждой идеей, которая приходила в голову. Не успевала мысль появиться, как Варгас разносил ее в пух и прах. Ибо случившемуся попросту не могло быть рационального объяснения. Это было чистое, ничем не замутненное нарушение всех естественных законов.

История с цветущим плакатом кончилась тем, что капитан сорвал афишу с тумбы и разорвал на мелкие клочки, которые растоптал в глубокой луже. Растоптал вместе с кровоточащими стеблями, задушив свой страх вспышкой ярости. Если подумать, в этом даже была своя ирония. Уничтожить плакат таким образом – это же оскорбление Президента Республики. А расследование подобных преступлений входило в его служебные обязанности. Теперь капитан вполне мог сам себя арестовать и запереть в камере на пару месяцев. В сложившейся ситуации подобное решение отнюдь не казалось ему безумным. Безумие в этом мире творилось снаружи. Стоило прикрыть глаза, и перед мысленным взором вновь появлялась ухмыляющаяся физиономия Господина Президента и ползущие из афиши лианы с уродливыми цветами. С такими видениями он еще долго не сможет нормально спать.

– Дружище, – говорил тем временем Хавьер, – ты не представляешь, что я видел! Да ты представить себе не можешь… Хотя стоп, погоди. Ты – можешь.

– В самом деле? – кисло отозвался его приятель. Капитану его представили как Филиппа Санкре, лучшего поэта из ныне живущих, в чем Варгас сильно сомневался. Если бы этот Санкре действительно чего-то стоил, капитан бы знал его фамилию, а он услышал ее впервые.

Поэт капитану не понравился. Казалось бы, ничем не примечательный парень, похожий на таксу, такого увидишь в толпе и сразу забудешь. Но опыт подсказывал, что с ним стоит держать ухо востро. Возможно, дело было в коротких и быстрых взглядах, которые Санкре бросал в его сторону – как будто он в чем-то его подозревал. А людям подозрительным всегда есть что скрывать. Однако пока он пребывал в личине Антуана Риверди, до́лжно сохранять хотя бы видимость дружелюбия и притворяться, что друзья Хавьера – его друзья.

– Представь себе! – Хавьер вскинул руки, взывая к высшим силам. – Они украли слона!

– Кто украл? – хмурился Санкре. – Какого еще слона?

– Как будто в этом городе толпы слонов! – тряхнул головой Хавьер. – Слона Соломона из зоопарка, вот какого!

– И что с ним?

– Ты меня слушаешь? Я о важных вещах говорю. Мы пришли в зоосад посмотреть на слона, а его там нет! Они украли его, представляешь?

– В зоосад? Ночью?

– Ну да! Пришли, а там никого!

Капитан мог только посочувствовать Санкре. Он провел с Хавьером всю ночь, был непосредственным участником всех приключений и то с трудом понимал, о чем тот говорит. Из всего, что случилось этой ночью, исчезновение слона было самой меньшей из странностей; капитан вообще не придал ей значения. Однако именно это происшествие зацепило Хавьера сильнее всего. Варгас не мог взять в толк, что тому причиной: причуды одурманенного алкоголем разума или художник и впрямь видел что-то такое, что ускользало от понимания простых смертных.

– То есть, – проговорил Санкре, – я правильно понимаю: посреди ночи вы заявились в зоологический сад, не увидели там слона, из чего ты сделал вывод, что его украли? Я ничего не упустил?

– Упустил, – сказал Хавьер. – Их.

– Кого «их»?

– Тех, кто украл слона!

– И кто же это?

– А я почем знаю?! Я там со свечкой не стоял.

У Санкре был такой вид, будто ему очень хочется треснуть Хавьера по голове – желание, в котором Варгас его полностью поддерживал.

Оба, художник и поэт, устроились на кровати капитана и жадно курили сигареты, которые у Варгаса были припасены про запас. В другой раз выбор места позабавил бы капитана. Если бы эти двое знали, на чем они сидят, что именно спрятано в чемодане под кроватью, возможно, их беседа протекала бы совсем в ином ключе. Конечно, бомба из чемодана не пороховая бочка и сама по себе не взорвется, даже если тушить об нее окурки, но все же…

– По-моему, это какой-то бред. Ну кто станет похищать слона? Зачем?

– Они станут, – заявил Хавьер. – А зачем – у них и спрашивай. Антуан! Скажи ему!

Варгас был вынужден отвернуться от окна.

– Да?

– Вот видишь! – вскричал Хавьер. – Антуан все понимает. Он знает, что в этой стране…

И вдруг безо всякой причины Хавьер разрыдался, спрятав лицо в огромных ладонях. Санкре удивленно посмотрел на капитана, но тот пожал плечами.

– Соломон, Соломон, – причитал Хавьер. – Бедный мой слоник! Что они с тобой сделали?

Санкре откашлялся и постучал друга по спине.

– Не стоит так убиваться. Может… Может, ты его не заметил? Вы же в зоосаде были ночью, темно было.

Хавьер отбросил руку приятеля.

– Не заметил?! Слона?! Ты сам понимаешь, чего несешь? А тут еще Ивонн…

Хавьер всхлипнул. Лицо помрачнело, видно было, что мысли о певице ранят его в самое сердце.

– А что с Ивонн? – Санкре совсем растерялся.

– Эта сучка, эта буржуазная стерва… Она продала меня! Представляешь? Продала! Она ведь только и думает, что о деньгах, а я… Ну, кто я для нее? А я ведь любил ее! По-настоящему…

– Погоди, погоди, – всполошился Санкре. – Что значит «продала»?

– То и значит! – Хавьер ударил кулаком по кровати. – Продала как миленького, со всеми этими, как их там, потрохами.

– С чего ты взял?

– А с того: мы пришли в «Лошадку», а там на меня облаву устроили. Целая толпа гребаных брешистов, сидят и ждут, когда я соизволю явиться. И дождались бы, если б Антуан меня не предупредил. Скажи ему, Антуан, так ведь было?

Капитан ограничился коротким кивком.

– Чушь собачья, – замотал головой Санкре. – Ивонн бы никогда так не поступила, она…

– Да много ты понимаешь! Все бабы такие: высосут досуха, а потом вышвырнут за ненадобностью. Такова их бабская природа. И Ивонн такая, и рыжая твоя, фея соли, ничуть не лучше.

Лицо Санкре окаменело: Хавьер смог задеть его за живое.

– На твоем месте, – сказал он ледяным тоном, – я бы поостерегся говорить о том, чего не знаешь.

Хавьер его не услышал.

– Все, все они такие, – сокрушался он. – Ты им сердце на блюде, а они сдают тебя брешистам. Вот посмотри на Антуана: на него можно положиться, не человек, а кремень. А все почему? Потому что не баба…

– По-моему, – все так же холодно сказал Санкре, вставая с кровати, – тебе бы не помешало проспаться. Несешь какую-то чушь.

Хавьер насупился.

– Тебе что, не нравится Антуан?

Санкре глянул на капитана и тяжело вздохнул.

– Ничего такого я не говорил. Я вообще сейчас о другом, но ты меня не слушаешь… Прошу прощения, ничего личного.

Последние слова были адресованы Варгасу, на что тот снисходительно махнул рукой: мол, все прекрасно понимает. Чего нельзя было сказать о Хавьере: художник гневно засопел, сжал кулаки.

– Не смей так говорить об Антуане! – взвился он. – Да он, да он… Он жизнь мне спас! Если бы не он… Ты бы видел, как он разделался с Президентом Республики! В клочья его изорвал!

Варгас внутренне напрягся, но ничем себя не выдал. Санкре изумленно переводил взгляд с одного на другого. Найти подходящие слова ему удалось не сразу.

– Разделался с кем? Кого изорвал в клочья?

– Гребаного Президента Республики, кого еще! – Вслед за приятелем Хавьер попытался встать с кровати, но не получилось. – Изорвал его на мелкие кусочки и все лепестки ему оборвал!

Варгас решил, что пришла пора вмешаться.

– Это была афиша, – сказал он и многозначительно поднял брови, намекая, что не стоит принимать слова Хавьера всерьез.

– А… Афиша? – Санкре нахмурился еще больше. – Какие еще лепестки? При чем здесь лепестки?

Варгас даже не вздрогнул.

– Понятия не имею.

Хавьер уставился на свои ладони и забубнил:

– И лепестки ему оборвал, и цветочки всякие, и ветки с листьями… Всё вырвал, всё с корнем…

Глядя на поэта, Варгас одними губами прошептал:

– Белая горячка.

Санкре кивнул, вот только непохоже, чтобы его удовлетворило подобное объяснение. Повернувшись к Хавьеру, он положил руку приятелю на плечо и очень осторожно спросил:

– Что еще за цветы? И что за листья?

Художник с трудом поднял голову и погрозил приятелю пальцем.

– А… Так и знал, что ты меня поймешь, дружище, только ты и можешь такое оценить – шуточка как раз в твоем духе, не так ли?

– Какая шуточка?

– Президент обращается в растение… Президент как растение. Зачем Президенту кактус? Тела, искаженные перспективой лунного лабиринта, чтоб тебя черти подрали, реалист гребаный!

– Погоди, что ты несешь…

Но взгляд Хавьера остекленел, веки сомкнулись, и, не сказав больше ни слова, художник мешком завалился на кровать.

– Эй! – Санкре затряс его за плечо. – Да какого лешего? Какой еще кактус?

Ответом ему стал раскатистый всхрап. Хавьер отключился мгновенно, будто кто-то щелкнул особым тумблером у него в голове.

– Проклятье! – выругался Санкре и пихнул приятеля кулаком под ребра. Хавьер не шелохнулся. – Вот какого черта?!

– Ну, – сказал Варгас, – с учетом того, сколько он выпил, удивительно, что он вообще продержался так долго.

– Раз так, мог бы продержаться еще немного! – рассердился Санкре. – И всегда с ним так! Он ведь хотел сказать мне что-то важное, а теперь остается только гадать, что именно.

Варгас развел руками.

– Не могу вам помочь. Придется ждать, когда он проснется.

Сказать по правде, капитан почувствовал облегчение из-за того, как все обернулось. Хавьер наговорил много, но говорил так путано, что вряд ли его приятель что-нибудь понял. И главное, он не сболтнул ничего такого, что действительно представляло угрозу. Удача все еще была на стороне капитана. Ну а днем, когда художник проспится…

– Пожалуй, лучше оставить его здесь, – сказал Варгас. – Не скажу, что эта идея мне по нраву, но перетаскивать его мне хочется еще меньше.

– Что? – Санкре вздрогнул. – Ах да, конечно, очень любезно с вашей стороны.

Варгас отмахнулся: мол, не стоит благодарностей. Сейчас он был само великодушие. Поэт покачал головой.

– Так вы, получается, провели с ним всю ночь? Сочувствую.

Варгас хмыкнул.

– На самом деле, это было довольно познавательно. А в моем возрасте подобные встряски даже на пользу: вновь ощущаешь себя молодым.

– И это правда?

Капитан напрягся.

– Что именно?

– Все, что он наговорил. Про слона вот…

– Полагаю, это лишь вопрос интерпретации. Да, ваш товарищ и в самом деле повел меня в зоопарк, и да, слона мы там не увидели. Но вряд ли из этого следует, что слона похитили. В темноте мы могли перепутать вольеры. Я бы не стал спешить с выводами.

– Понимаю, – кивнул Санкре. – А что случилось с Ивонн? С его подругой из кабаре? Там в самом деле была толпа брешистов, устроивших засаду?

Варгас посмотрел на неподвижное тело Хавьера и улыбнулся.

– Я видел парочку молодых людей в зеленых рубашках, которые о чем-то беседовали с этой певичкой, но, боюсь, все остальное…

– Да уж, – согласился Санкре. – Очень на него похоже: сначала что-то себе навоображать, а потом подгонять факты под свои же фантазии. Э… Спасибо.

– За что? – удивился Варгас.

– За то, что за ним приглядели. Если бы не вы, он бы такого наворотил, что и подумать страшно. Он рассказал вам про свою выходку на вокзале? Не мог не рассказать.

– Раз десять, не меньше.

– Не удивлен. И что вы по этому поводу думаете?

Капитан ненадолго задумался.

– Ребячество, – сказал он в итоге.

– Вот-вот, – закивал Санкре. – Но он-то считает, что это чуть ли не подвиг. Громкое политическое и художественное высказывание. Кстати, я так и не понял: что там у вас случилось с афишей? Какие, к черту, цветы и листья?

Внешне капитан остался спокоен, но внутри у него все содрогнулось. Мысленно он вновь увидел извивающиеся стебли лиан и уродливые цветы с лиловыми прожилками на лепестках, похожие и не на цветы вовсе, а на распахнутые голодные пасти… Чудовищные растения будто пустили корни у него в голове, он не мог о них не думать.

– Ничего не случилось, – сказал он. – Ваш друг… скажем так: не очень твердо стоял на ногах. И врезался лбом в афишную тумбу. А как увидел на ней плакат с Президентом, так и вовсе озверел. Набросился с кулаками, что-то кричал… Пришлось мне сорвать афишу, пока жандармы со всего города не сбежались. Или, того хуже, брешисты.

Варгас закатил глаза, намекая на то, что могло бы случиться, если бы он не вмешался.

– Вот оно как… – протянул Санкре. – Что ж, это многое объясняет. А что он кричал, не помните?

– Да ерунду какую-то, – отмахнулся капитан. – Что-то там про Цветение и Порку. Честно говоря, я не понял, о чем он…

В одно мгновение Санкре изменился в лице: побледнел, глаза расширились, челюсть упала. Даже если бы Варгас признался, кто он такой на самом деле, это и то бы произвело меньший эффект.

– Цветение? Порка? – прохрипел поэт, хватаясь за узел галстука. – Только Порка залог грядущего Цветения?

– Да, – мгновенно насторожился капитан. – Это что-то значит?

– Я не знаю, – проговорил Санкре. – Но уверен, что уже слышал эти слова. Только не здесь…

– Не здесь? Где же тогда? – Варгас подался вперед.

Санкре закатил глаза.

– Не могу сказать. Не помню. Там был какой-то подвал и еще Президент Республики, и он… По-моему, это был кошмарный сон. Точно сон. Но из тех снов, которые кажутся более реальными, чем реальность, если понимаете, о чем я.

– Хотите сказать, вам снился сон про Президента Республики?

Санкре смутился.

– Не только про Президента, – сказал он. – Но Президент там был… А еще цветы отвратительного вида, с толстыми лепестками. Вроде тропических лиан или чего-то подобного.

У Варгаса засосало под ложечкой, как если бы он находился в лифте, у которого вдруг оборвался трос.

– Цветы… – повторил он тихо, настолько тихо, что Санкре не услышал.

– Прошу прощения за дурацкий вопрос, – неожиданно сказал поэт, – но у вас, случайно, нет портрета Господина Президента?

Варгас возмутился:

– Нет, разумеется. Я, знаете ли, не из тех фанатиков, которые всюду таскают с собой портрет нашего дорогого Президента и молятся перед ним, как перед иконой. А зачем вам?

– Сложно объяснить… Скажем так: дурные предчувствия. Хотел проверить одну вещь, но раз уж… Погоди-ка! Кажется, я знаю, где можно его раздобыть! Вы умеете вскрывать замки? Не думаю, что там заперто, но мало ли.

Варгас ненадолго задумался. Он понятия не имел, насколько умение вскрывать замки соответствует выбранной им личине, но любопытство взяло верх.

– С сейфом я, конечно, не справлюсь, а вот дверь, пожалуй, смогу открыть.

– Отлично! – обрадовался Санкре. – Не составите компанию? Собственно, надо открыть дверь в один номер на втором этаже.

– Ладно, – сказал Варгас и для вида уточнил: – А это законно?

– Полагаю, что нет, – усмехнулся поэт. – Но я не собираюсь никого грабить, упаси бог. Я просто хочу посмотреть.

– Хорошо. Ведите.

Они спустились на пару этажей. Видно было, что Санкре нервничает, и в какой-то мере его нервозность передалась и капитану. Тишина в отеле не пугала, но раздражала: не слышались ни голоса, ни шаги, за закрытыми дверьми никто не двигал мебель. Лишь однажды Варгасу почудилось, будто где-то – может, в другом крыле здания – кто-то поет, но, скорее всего, это ветер завывал в трубах.

Они прошли до конца длинного коридора и остановились перед деревянной дверью с ручкой из помутневшего хрусталя – дверь как дверь, ничего примечательного.

– Чей это номер?

– Нашего управляющего, – поморщился Санкре. – Но уверен, он не станет возражать.

– Управляющего? Тип, похожий на мартышку, который сидел за стойкой, когда я заселялся?

– Он самый, – кивнул Санкре. – Бастиан Шильке, редкостный… Впрочем, не будем об этом.

Он подергал хрустальную ручку – дверь оказалась заперта. Поэт тихо выругался и отступил в сторону.

– Жаль, не повезло. Теперь ваш черед.

Варгас потер подбородок.

– Говорите, не станет возражать?

– Слова не скажет, – кивнул Санкре.

– В таком случае можно не церемониться, – сказал капитан и вышиб замок ногой. Так куда проще, чем возиться с отмычками, которых у него не было. Послышался треск ломающегося дерева, а затем медленно, как в историях с привидениями, дверь открылась наружу.

Господина Президента капитан увидел сразу: на противоположной стене висел большой, в человеческий рост, плакат. Президент Республики в военной форме без знаков отличия, с лицом напыщенным и гордым стоял среди безликих фигур, очевидно, символизирующих народ. Надпись гласила: «Первый среди равных». Это был старый плакат – в последние годы Господин Президент старался избегать столь неоднозначных лозунгов.

– Ну? – сказал Варгас, проходя в комнату. Там оказалось грязно, пахло нафталином, а по полу валялась скомканная одежда, как будто бы настоящие грабители уже успели здесь побывать. – И что же вы хотели увидеть?

Санкре не сводил глаз с плаката.

– Не хотел, – сказал он безжизненным голосом. – Но увидел.

– Что?!

Варгас быстро огляделся. Он не заметил ничего примечательного, но инстинкты, те самые инстинкты, что не раз спасали ему жизнь в горах, что берегли его от шальной пули или осколка, от предательского выстрела в спину и от удара навахой по горлу, встали на дыбы и в один голос завопили: уходи отсюда! Немедленно! Сейчас же! Капитан почувствовал, как зашевелились волоски у него на загривке, а внизу живота затянулся тугой узел.

Однако, вопреки чутью, капитан не двинулся с места. Он стоял и смотрел, как Санкре, пошатываясь, точно приговоренный к эшафоту, входит в комнату.

– Что вы увидели?!

Поэт указал на плакат, и только после этого Варгас заставил себя повернуться.

Поначалу он ничего не заметил. Поначалу он даже подумал, что это розыгрыш. Этот Санкре решил над ним пошутить: напустил загадочный вид, вытаращил глаза… Зачем? Да какая разница! Поэты все чокнутые через одного.

Варгас понимал абсурдность подобного объяснения, но ухватился за него как за последнюю соломинку, удерживающую его в реальном мире. Это шутка, это розыгрыш, так не бывает, потому что так не должно быть… Но глаза говорили совсем о другом.

Они были там, на плакате, – извивающиеся лианы с коричнево-зелеными стеблями и мясистыми листьями. Они появлялись на бумаге, будто прямо сейчас их рисовал невидимый художник. Но это был не просто рисунок, а что-то еще, живое и подвижное. Варгас увидел, как нарисованный усик обвился вокруг ноги Президента и стал карабкаться вверх, точно плющ по стволу дерева. Другая лиана появилась из-за спины Президента и петлей захлестнула его шею. На глазах набухали толстые бутоны, раскрываясь трепещущими лепестками. Пронизывающие их толстые жилки пульсировали, будто в такт могучему сердцебиению. И чем дольше капитан смотрел, тем больше становилось цветов. Он и опомниться не успел, как растения заполнили весь плакат. Пропали безликие люди за спиной Президента, пропал и сам Президент. Сквозь сплетения стеблей и листьев виднелись лишь его пустые глаза.

Капитан слышал, как рядом тяжело дышит Санкре, но даже головы не повернул. Что, черт возьми, происходит? Что за дурной и бессмысленный кошмар? Санкре сказал, что видел подобное во сне? Действительно: происходящее и впрямь походило на ночной кошмар. Но если капитан и был в чем-то уверен, так это в том, что он не спит. Во сне даже самые чудовищные странности воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Но сейчас капитан отчетливо понимал, что то, что он видит, неправильно. Так быть не должно. Это грубая ошибка в элементарном уравнении, и он обязан ее исправить. Устранить любым доступным ему способом… А он просто стоял и смотрел.

Большой плакат оказался слишком мал, чтобы вместить разрастающуюся массу цветов. Бумага вспучивалась изнутри. Она не могла остановить это безумие, как шаткая плотина из грязи и веток не могла удержать разлившуюся в половодье реку.

Капитан увидел, как поэт бросился к плакату и принялся сдирать его со стены, разрывая бумагу на полосы. Одна из лиан пробила тонкую преграду и вырвалась наружу – стебель толщиной с палец захлестал по стенам, пытаясь за что-нибудь зацепиться, а из той же дыры уже ползли новые лианы, точно щупальца чудовищной гидры…

– Проклятье! – выкрикнул Санкре. – Да помогите же мне!

Варгас дернулся, а затем, словно очнувшись, кинулся к стене и принялся отдирать плакат. Управляющий приклеил его накрепко, но вдвоем с поэтом им все же удалось сорвать его. Ломая ногти, они отдирали клочки и полоски бумаги, которые тут же рвали на мелкие части. Те лианы, которым удалось пробиться наружу, они давили каблуками, размазывали по полу, пока те не прекращали извиваться.

На все это у них ушло минут пять, хотя капитану и казалось, будто минуло не меньше часа. Наконец, Санкре отступил от стены и принялся отряхиваться от прилипших к рукам и к одежде клочков бумаги, не переставая повторять:

– Гадство, гадство, гадство!

Как будто это было некое заклинание, способное изгнать кошмар. У Варгаса не нашлось даже этих слов. Он стоял, сжав кулаки, и его трясло. И неважно, что было тому причиной: страх или ярость. Как не имело значения и то, что распускающийся цветами Президент был повержен – второй раз за эту ночь. Но сколько еще осталось плакатов, афиш и листовок, не говоря о газетных фотографиях и о портретах, один из которых висел у него в кабинете? Если каждое изображение Президента стало дверью, через которую жуткие растения могли вырваться наружу… Без толку даже пытаться их остановить. Слишком много дыр в этой плотине.

– Лучше нам уйти, – сказал Санкре. – Не знаю, как вы, но я смотреть на это не могу. Черт! Меня сейчас стошнит.

Не дожидаясь ответа, поэт поспешил прочь из номера, и капитан, спотыкаясь, последовал его примеру. Ему казалось, будто он разваливается на части. Эти пять минут вымотали его сильнее, чем вся ночная прогулка с Хавьером. Только когда он захлопнул дверь и встал, прижимаясь спиной к стене, немного отпустило.

– Что, черт возьми, это было? – спросил Варгас и закашлялся.

Санкре посмотрел на него жалобным взглядом человека, у которого только что все представления об устройстве мира перевернулись с ног на голову.

– Думаю, это началось Цветение.