– Итак, детишки, скоро начнется самое интересное, – говорит Сарацин. Он взмахивает кривой саблей, со свистом рассекая воздух. – Скоро, очень скоро я расскажу вам свою сказку, а пока, мои сахарные, ответьте-ка на вопрос…

Он обводит взглядом амфитеатр – высокая вытянутая голова цвета апельсиновой кожуры трижды поворачивается вокруг оси. Но если он рассчитывает этим кого-то удивить или напугать, то зря старается. Представление длится слишком долго. Дети, сидящие на деревянных скамьях, уже видели столько чудес и кошмаров, что их практически невозможно расшевелить. Да, они смотрят на арену, но в их глазах лишь усталость и скука. Сарацин в ярости принимается размахивать саблей.

– Ой, ну хватит уже! – плаксиво говорит Принцесса. – Давай, переходи к сути.

– Что есть суть? – философски замечает Доктор, но кто-то шикает на него из темноты, и Доктор умолкает.

Дафна ерзает на жесткой скамье. От долгого сидения на одном месте у нее затекла спина и ноют колени. Но Дафна боится встать, даже для того, чтобы хоть немного размяться. Ей кажется, стоит поднять голову, привлечь к себе хоть какое-то внимание, и ее тут же вытащат на арену и заставят участвовать в очередном жутком номере. А с этой арены никто не уходит живым. Только куклы, но они ведь и не живые по-настоящему.

Как давно она здесь? Как долго длится Представление? И когда же это все наконец закончится? По правую руку от нее тихо всхлипывает малышка Лисбет, по левую – сопит мальчик Густав, чуть дальше сидит еще одна девочка – Селестина. Но они знают не больше, чем она сама. Когда-то они перешептывались, но сейчас все молчат: никто не хочет привлекать внимание того, кто смотрит… А он СМОТРИТ. Дафна всем своим телом чувствует его взгляд, и это ощущение сложно описать словами. Словно бы кто-то копается внутри нее холодными пальцами, но не во внутренностях, а в мыслях и чувствах. Перебирает их, точно скряга золотые монеты, одну за другой, взвешивает, оценивает. Дафну тошнит от этого, да только что она может поделать?

Сарацин на арене заканчивает размахивать саблей и говорит:

– Итак, мои сладенькие, скажите: кто из вас бывал в Жарких Странах?

Ответом ему – тишина, и Сарацин сокрушенно качает головой.

– Но как же так? Неужели никто-никто не был? Никто не жарился под палящим солнцем, от которого кожа вздувается волдырями и рвется от малейшего прикосновения? Никто не подыхал от жажды, готовый задушить родную мать за пару капель тухлой воды? Никого не жалили змеи и скорпионы? Никому личинки мух не выедали глаза? Но как же так, мои сахарные? Как же так? Тот, кто не был в Жарких Странах, считай, и жизни не видел! А тот, кто не видел жизни, не поймет и смерти.

– Ерунда! – возмущается Смерть. – Ты смешал все в кучу и пытаешься выдать это за какую-то мудрость. Но никакой мудростью тут и не пахнет – дешевый парадокс, и только.

Остальные куклы одобрительно галдят. Дафна смотрит на их раскачивающиеся головы, и ее не покидает странное чувство, будто все они находятся здесь и в то же время пребывают где-то еще – вопрос лишь в том, где именно?

Сарацин топает ногой.

– Это возмутительно! Вы портите мой номер! Я буду жаловаться! Это дискриминация! Я себе такого никогда не позволял!

– Кончай тянуть волынку, – перебивает его Солдат и дудит в трубу.

От неожиданности или по иной причине Сарацин подскакивает на месте, дергая ножками, и валится на спину. Это должно быть смешно – все куклы хохочут на разные голоса, но никто, кроме них, не смеется. Малышка Селестина прячет лицо в ладонях и едва слышно, но без остановки повторяет: «Папочка, папочка, папочка…» Малыш Густав грызет ногти, и Дафна слышит, как часто-часто стучат его зубы, будто он продрог до костей и никак не может согреться. Страх волной захлестывает и Дафну. Ей кажется, что еще немного – и у нее разорвется сердце. Ой, что сейчас будет!

– Ну хватит уже, – говорит Принцесса, кулачками стирая с размалеванных щек нарисованные слезы. – Ты обещал мне Жаркие Страны, и где же они? Все мужики одинаковые: поматросят и бросят…

И тут же она обращается в Ведьму с голосом скрипучим, как старое сухое дерево.

– А ты, голубушка, и сама хороша, – говорит она. – Тебе лишь бы под кем раздвинуть ноги.

И Ведьма хохочет кудахтающим смехом.

– Ах да, Жаркие Страны! – восклицает Сарацин и с поразительной ловкостью для существа с такими пропорциями вскакивает на ноги. – Детишки, детишки, детишечки! А вы знаете, кто живет в Жарких Странах? Ну же, отвечайте! Он большой, у него огромные уши и длинный-длинный нос… Кто же это?

Никто не произносит ни слова, и Сарацин снова начинает сердиться:

– Ну как же так, мои сладкие? Давайте попробуем еще раз: он огромный как гора, ноги у него как колонны, а из его зубов делают бильярдные шары. Кто он?

– Я знаю! Я знаю! – верещит Принцесса и топает ножками, как капризная маленькая девочка. – Я знаю! Это с…

– Слон, – беззвучно выдыхает Дафна.

И в тот же миг вспыхивает прожектор и луч ослепительно желтого света бьет ей прямо в лицо. Этот свет такой яркий, что слепит глаза, такой горячий, что кажется, будто от него плавится кожа. И девочка громко кричит: от страха и от боли, и не разберешь, чего в этом крике больше.

– А вот и наш победитель! – Дафна слышит голос Сарацина, но не видит его. Она вообще ничего не видит. Она уверена, что яркий свет без остатка высушил ее глаза. – Конечно же это слон! Какая умная девочка! И как только ты догадалась?

– Так нечестно! – слышится возмущенный голос Принцессы. – Я первая, первая догадалась! Это я, я победитель!

– К сожалению, дорогуша, мы вынуждены вас дисквалифицировать, – хихикает Доктор. – Есть основания полагать, что вы пытались повлиять на жюри, воспользовавшись своим… кхм… привилегированным положением.

– И что с того? Все равно так нечестно! – не сдается Принцесса. – Чем эта соплячка лучше меня?

– Боюсь, это некорректная постановка вопроса.

– Ага, – говорит Солдат. – Другими словами, кончай нудеть. Не порти Представление.

Дафна протягивает руку туда, где должна сидеть Лисбет, но там никого нет. Как нет рядом и мальчика по имени Густав. Никого нет… Она шарит руками в пустоте. Неужели и они ее бросили? Не может такого быть! Дафна зовет их, поначалу тихо, затем громче, но никто не откликается.

– Итак, дамы и господа, давайте же поприветствуем нашу маленькую всезнайку. – Голос Сарацина звучит на удивление близко. Слишком близко, как если бы их разделяло не более пары шагов. – Эта бесстрашная юная особа вызвалась помочь нам в нашем номере. Так как же тебя зовут, прекрасное дитя?

Дафна вовсе не хочет отвечать, но губы сами шепчут имя.

– Дафна! – радостно восклицает Сарацин. – Конечно же! Как же еще? Давайте же все поприветствуем юную Дафну бурными аплодисментами!

В ответ раздается несколько жалких хлопков.

– Эй! Я знаю этот трюк! – не унимается Принцесса. – Все подстроено! Готова поспорить на что угодно, что эта девчонка – подсадная утка!

– Тьфу! Тоже мне, открытие, – говорит Солдат. – Ну разумеется, здесь все подстроено, а как же иначе?

Именно тогда зрение возвращается к Дафне – словно она выныривает из глубокого омута, наполненного горячим светом. И Дафна понимает, что она уже не в зрительном зале, а на арене. Как она здесь оказалась? Она же не вставала с места, она вообще не двигалась. Но вот она стоит босыми ногами в сырых опилках, а вокруг нее в диком танце скачет Сарацин, размахивая саблей. Еще немного – и он сам себе отрубит голову, и можно не сомневаться, что у других кукол это вызовет бурю восторга. У кукол, но не у Дафны.

Она стоит, обхватив себя руками за плечи, и дрожит как кролик. Здесь, на арене, не спрятаться и не скрыться, здесь она у всех на виду и все видят, какая же она маленькая и жалкая. Все видят ее вытаращенные от страха глаза, и бледное лицо, и темное пятно, расползающееся по опилкам от ее ног. Все видят… И Дафне не только страшно, но и обидно до слез.

– Ну что ж, сладчайшая Дафна, – говорит Сарацин, нависая над девочкой. Ей приходится задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. – А скажи нам, ты когда-нибудь видела настоящего слона?

Острие сабли покачивается напротив лица Дафны, будто Сарацин угрожает ей. Стоит ей выдать неверный ответ – и тут же, незамедлительно он разрубит ее на куски.

– Видела… – едва слышно шепчет Дафна. Нарисованный рот Сарацина растягивается в хищной ухмылке.

– Ого! Да тут у нас большой специалист. Ну-ка, расскажи нам, каков из себя этот слон? Он и вправду такой большой, как о нем говорят?

Дафна робко кивает.

– И нос у него и вправду такой длинный?

Дафна кивает снова.

– А как же звали твоего слона?

– Соломон…

Сарацин, похоже, удовлетворен ее ответами и опускает саблю.

– Соломон, Соломон… – бормочет он. – Соломон, выйди вон! А давайте-ка, детишки, все вместе дружно позовем слона Соломона! Ну-ка, хором…

Он принимается дирижировать саблей.

– Со-ло-мон! Еще раз: Со-ло-мон! Громче!

Никто не повторяет за ним, молчит даже Принцесса. В зале стоит гробовая тишина.

– Да что же вы все такие скучные?! – Сарацин в сердцах топает ногой и рубит воздух саблей. Острый клинок проносится в считаных сантиметрах от лица Дафны – еще немного, и он бы раскроил ей череп. – Так у нас ничего не получится! Нужно, чтобы вы все вместе громко: «Со-ло-мон!»

В ответ, однако, слышится лишь ворчание Доктора:

– Ты все делаешь не так, а так, как ты это делаешь, это не работает. Есть же, в конце концов, правила… Слон, появляясь из афиши, бьет поклоны… Где здесь афиша? Откуда взяться слону?

– Ах да! Афиша… Как же я мог забыть про афишу? Прошу, прошу меня извинить…

Он суетливо роется в складках своего одеяния и достает свернутый рулон.

– Вот же она, афиша… Как ты думаешь, сладчайшая Дафна, сможет ли из такой афиши появиться слон?

Он разворачивает плакат. И то, что видит Дафна, нисколечко, ни капельки, совсем и абсолютно не похоже на слона. С афиши на нее таращит глаза Господин Президент Республики. И не только таращит: нарисованный Президент поднимает нарисованную руку, указывает пальцем на Дафну и кричит, брызжа нарисованной слюной:

– Порка! ПОРКА! Без Порки не будет Цветения!

Дафна верещит от ужаса и прячет лицо в ладонях, лишь бы не видеть этой жирной обрюзгшей рожи, этих трясущихся щек и крошечных глазок. Но она все равно продолжает видеть. Она видит, как Господин Президент все шире и шире раскрывает рот и как из этого рта появляется длинный извивающийся стебель с толстым, раздувшимся бутоном на конце. Она видит, как этот бутон раскрывается пятью мясистыми лепестками, превращаясь в уродливый бледно-желтый цветок с темно-лиловыми прожилками. Вслед за одной лианой появляется другая, а за ней третья – как будто Президента тошнит цветами. Но несмотря на то что его рот забит, он все еще продолжает вещать, пусть даже его речь превратилась в невнятное бу-бу-бу. Зато слова Сарацина слышны четко и ясно:

– А ты знаешь, о прекраснейшая Дафна, где живут слоны? В Жарких Странах, в джунглях. Так давайте же устроим здесь настоящие джунгли!

– Браво! Браво! – доносится крик из зрительного зала.

Сарацин кланяется, и в тот же миг бумага афиши рвется в его руках. Поток зеленых стеблей, толстых и тугих, как корабельные канаты, выплескивается наружу и расползается по арене. Дафна кричит и бросается бежать, только растения быстрее ее, растения сильнее ее. Гибкие лианы опутывают ее ноги, и девочка падает. Но не успевает она коснуться земли, как другие стебли подхватывают ее, опутывают извивающимися усиками и возносят высоко вверх. Дафна бьется, как муха в паутине, пытаясь освободиться, но не может ничего поделать. А вокруг нее распускаются цветы.

– И все же… – Лайонель Киршоу оттянул пальцами ворот рубашки, но дышать от этого легче не стало. Пропахший лекарствами воздух клиники словно бы сгустился, и его приходилось глотать с усилием. – Вы уверены, что это единственное решение?

– Нет, – спокойно сказал Бреши, у которого не было никаких проблем с дыханием. – Возможно, есть и другие способы, но их поиск требует времени, а его у нас нет.

– Да, но… – Киршоу с трудом глотнул воздух. В словах Бреши была логика, но политик не мог отделаться от ощущения, что то, что они задумали, неправильно. И это не какая-то там ошибка, а самое настоящее преступление, от которого ему вовек не отмыться. Он нутром чуял, что подошел к черте, переступать которую нельзя, потому что обратного пути не будет.

Они стояли над узкой больничной койкой, на которой лежала худенькая светловолосая девочка, укрытая тонкой простыней. Лежала абсолютно неподвижно, будто окаменев, и только глаза под опущенными веками то и дело дергались: влево, вправо, вверх, вниз… Что бы там ни говорили про безмятежный детский сон, лицо девочки отнюдь не было спокойным.

У изголовья кровати застыла медсестра Мари, держа наготове шприц с прозрачной жидкостью. И вот ее лицо точно ничего не выражало – неподвижная кукольная маска. Она просто стояла и ждала распоряжений.

– Но… Черт возьми, Пьер! Они же дети! И мы вот так, как нечего делать, убьем их?

Бреши откашлялся в кулак, и в этом звуке Киршоу услышал едва сдерживаемое раздражение.

– Убьем? Нет, Лайонель, вы смотрите на ситуацию с неправильной стороны. Они уже спят и не могут проснуться, следовательно, фактически они уже мертвы. Да, это наша ошибка, и я ее признаю, но признайте и вы, что оставлять их в таком состоянии и жестоко, и опасно. То, что мы делаем, мы делаем для их же блага.

– Черт! – не выдержал Киршоу. – Вы же понимаете, Пьер, что то, что вы сейчас говорите, – это словесные увертки, которые нисколько не меняют сути?

Бреши смерил его ледяным взглядом.

– Это вы так думаете, господин Киршоу. Я же смотрю на ситуацию несколько иначе. На пути к нашей цели ошибки неизбежны, и наша задача – уметь вовремя их отслеживать и устранять.

– Ошибки? – Киршоу смотрел на Бреши и никак не мог понять, кто же стоит перед ним: человек или какое-то иное существо, лишь прикидывающееся человеком?

– Да. К моему глубочайшему сожалению, ошибки неизбежны в любом деле, но самая большая ошибка – продолжать в них упорствовать.

– У вас есть дети, Пьер? – спросил Киршоу, хотя прекрасно знал, что ответ «нет». – Так вот, дети – это не ошибки. Я понимаю, вами движет великая цель, но… Никакая цель не может оправдать такие средства.

Бреши громко цокнул языком.

– Боюсь, вы слишком сентиментальны, господин Киршоу, а в нашем деле нет места сантиментам.

Вроде бы он не сказал ничего особенного, однако прозвучало это как угроза.

Киршоу переступил с ноги на ногу. Проклятье! Дорого бы он заплатил за то, чтобы оказаться сейчас в другом месте. Лучше всего на берегу теплого моря, с женой и детьми… Кстати, когда он их видел в последний раз? Но как Киршоу ни старался, он не смог вспомнить. Эта политика как болото, и чем дальше ты в него заходишь, тем меньше шансов из него выбраться, а о том, чтобы выбраться чистым, даже речи не идет.

Бреши на свой лад истолковал его молчание. Кивнул с едва заметной усмешкой и повернулся к медсестре.

– Мари, можете приступать.

Медсестра склонилась над спящей девочкой, подняла шприц, готовая вонзить иглу ей в плечо. И в этот момент в голове Киршоу будто что-то щелкнуло. Громко выругавшись, политик изо всех сил оттолкнул Мари в сторону. Не устояв на ногах, она упала на левое колено, схватившись рукой за край койки. Шприц выпал и от удара об пол разлетелся на дюжину осколков. Но самым удивительным и при этом самым жутким было то, что на кукольном лице не дрогнул ни один мускул. Когда Мари обернулась к Киршоу, на ее губах была все та же вежливая полуулыбка, как будто ничего особенного не случилось. И эта улыбка напугала Киршоу куда сильнее, чем ярость, исказившая лицо Бреши.

– Лайонель! Какого черта вы творите?!

– Я?! – прохрипел Киршоу. – Я творю? Нет, Пьер, какого черта ты творишь? Ты совсем рехнулся?

Бреши вытянулся по струнке. Несколько долгих секунд он сверлил Киршоу взглядом, не говоря ни слова, но в итоге опустил голову.

– Очень жаль, Лайонель, я считал вас разумным человеком и полагал, что мы на одной стороне.

– Мы и были на одной стороне! – взвизгнул Киршоу. – Были! Но знаешь, Пьер, всему есть границы.

Бреши, похоже, его даже не слушал. Он посмотрел на застывшую в странной позе Мари, на спящую девочку, снова взглянул на Киршоу.

– Очень жаль. Но боюсь, вы не оставили мне иного выбора.

Опустив руку в карман, Бреши вытащил пистолет – совсем крошечный, в его руке он выглядел не более чем дурацкой детской игрушкой. Настолько дурацкой, что Киршоу даже не испугался, хотя и удивился.

– Вы мне угрожаете? – Политик едва не расхохотался.

– Угрожаю? Нет. Но вы слишком много знаете, Лайонель, и потому нам придется расстаться. Мне действительно жаль.

– Эй! Что вы имеете…

И в тот же миг громыхнул выстрел.