– Антуан! – позвал Хавьер. – Антуан, погоди…

– Что еще? – отозвался капитан Варгас. Он обернулся. Художник отстал – ковылял шагах в пяти, демонстративно подволакивая ногу. Проклятье! Если бы ему кто сказал, что в его-то годы он будет нянчиться с капризным ребенком, он бы придумал другой план.

– Я не могу идти так быстро, – пожаловался Хавьер. – Я натер палец. У меня мозоль, наверное, с кулак.

Варгас закатил глаза. Давно, когда он со своим отрядом метался по горным тропам, один парнишка точно так же жаловался на то, что натер ногу. Шел и ныл, ныл, пока капитан из милосердия не пристрелил его. Бедолагу даже хоронить не стали, сбросили тело в ущелье, и дело с концом. Искушение повторить этот трюк было велико, но Варгас сдержался.

– Мы почти пришли, друг мой, – сказал он. – Осталось совсем немного.

– Пришли… До этого гребаного отеля топать еще полгорода. Когда мы доберемся, у меня будут не ноги, а кровавые обрубки. Представляешь, каково это – ходить на кровавых обрубках?

Как ни странно, но Варгас представлял это в таких подробностях, какие Хавьеру даже не снились. Но он решил не углубляться в эту тему.

– Терпение, друг мой. Только терпение и упорство приведут вас к намеченной цели. Закон жизни.

– Ты говоришь совсем как мой папаша, – поморщился Хавьер. – Тот тоже все время талдычил: терпение, терпение и все такое. Еще он любил показывать мне известняк.

– Известняк? – Варгас даже остановился. – Хм… Какой еще известняк?

– Камень такой. Желтый. Мой папаша работал дорожным инженером, так они этот известняк всюду сыпали.

– Не понимаю, – нахмурился капитан. – При чем здесь известняк?

– Тут какое дело, – пустился в объяснения Хавьер, – если хорошенько рассмотреть эти камни, то можно разглядеть в них всякие ракушки и тому подобные штуки. Это все потому, что известняк – осадочная порода. Миллионы лет крошечные ракушки дохли на дне океана, и в итоге – бац! – и получились камни. Вот мой папаша так и говорил: не спеши, капля за каплей, ракушка за ракушкой, и в итоге получится камень, который останется на века.

Варгас задумался.

– А ведь мудрая мысль.

Хавьер замахал на него руками.

– Мудрая? Не! Не! Как по мне – полная чушь. Настоящее искусство всегда рождено моментом. Оно как вспышка, удар молнии или, еще лучше, извержение вулкана. Вот что такое творческий акт: извержение огненной лавы. Поначалу она обжигает, но, когда остывает, получается камень прочнее любого известняка.

Варгас нахмурился еще больше.

– И это тоже мудрая мысль, – сказал он, потирая подбородок. – Но, как мне кажется, это две стороны одной медали. И знаете, друг мой, что самое любопытное?

Хавьер покачал головой.

– И то и другое – это лишь процесс. Превращение. Преображение. В обоих случаях камни не появляются из ничего – вначале всегда что-то есть. Ракушки или магма из земных недр, неважно.

Хавьер посмотрел на него замутненным взглядом и громко рыгнул.

– Ну, знаешь, – сказал он, – как по мне, это слишком заумно. Так и до религии рукой подать.

– Может быть, – не стал спорить Варгас. – Но я говорю не о религии, а о том, что нельзя создать что-то новое, не разрушив при этом старого. Вспомните, друг мой, вашу картину на вокзале: чтобы создать ее, вам пришлось разрушить другую картину – портрет Президента.

Хавьер дернулся.

– Картину? Слишком громкое слово. Ее мазней-то стыдно назвать. Маляр-самоучка и тот бы лучше справился.

– Однако, – с нажимом продолжил Варгас, – даже такой материал вы превратили в произведение искусства. Произошло преображение.

Хавьер с мольбой посмотрел на капитана. Было видно, как он пытается поспевать за ходом мысли Варгаса, но ничего у него не выходит. Впрочем, отдать должное, художник старался.

– Да, вроде того, – пробормотал он. – Вроде того. Видел бы ты рожи тупоголовых буржуа на вокзале! Вот таким и должно быть настоящее произведение искусства. Это как взять кого-то за шкирку и хорошенько встряхнуть: смотри, вот он какой, реальный мир.

Капитан Варгас кивнул.

– Понимаю… Точнее, понимаю ваш порыв. Только мне кажется, вы мыслите слишком мелко, друг мой. Измазать портрет краской – это больше похоже на детскую шалость, чем на настоящий творческий акт.

Это был отчаянный шаг. Возможно, запоздало подумал капитан, ему стоило бы проявить бо́льшую осторожность и не спешить. Но сказанного не воротишь, и оставалось надеяться, что зерна слов упадут в подготовленную почву.

Физиономия Хавьера скривилась от обиды. Разумеется, художник обладал непомерно раздутым самомнением, но под этой оболочкой скрывались и страх, и неуверенность в себе. А с подобной конструкцией стоит обращаться бережно, как с хрупкой антикварной вазой.

– Детская шалость?! Да я жизнью рисковал ради этой шалости! Тьфу!

Варгас опустил взгляд.

– Все верно, вы рисковали жизнью, но… Когда уличные мальчишки на спор перебегают дорогу перед трамваем, они ведь тоже рискуют жизнью.

– Ха! Нашел с чем сравнивать! – Хавьер сердито засопел.

– Даже не думал. Просто хотел сказать, что риск не показатель. Дело в первую очередь в масштабе. Сколько человек увидели вашу работу? Десять? Двадцать? И сколько из них поняли ее?

Хавьер засопел еще громче: Варгас наступил на больную мозоль, как бы глупо это ни звучало в данной ситуации.

– Это все правительство, – сказал художник. – Если бы не они, если бы не Тайная Жандармерия, о моей работе трубили бы изо всех радиоприемников, о ней бы написали во всех газетах. Но они затыкают любой рот, осмелившийся вякнуть что-то неположенное. Люди боятся говорить правду, а что хуже – они боятся ее слушать.

– Именно так, друг мой. Но вот в чем дело: есть вещи, которые невозможно не заметить и нельзя не услышать. Слишком они большие и слишком громкие. Может быть, я многого не понимаю в этом вашем искусстве, но мне всегда казалось, что настоящее искусство должно менять мир по-настоящему.

Хавьер застонал.

– Антуан! Не надо. У меня и без того голова трещит, а от тебя трещит еще больше. Ты не мог бы изъясняться попроще?

– Можно и попроще. Краска в портрет Президента – это ничто в сравнении с краской, брошенной в самого Президента.

Хавьер вытаращился на него красными глазами и таращился так с минуту, а потом разразился сухим каркающим смехом, словно рыбья кость встала ему поперек горла. По щекам покатились крупные слезы, и прошло довольно много времени, прежде чем художник взял себя в руки.

– Нет, ты серьезно? Антуан! Ты меня поражаешь. – Он фыркнул. – Как ты себе это представляешь? Подобраться к этой жирной жабе так близко невозможно. Его охрана пристрелит меня раньше, чем я успею почесаться.

– Иными словами, вы боитесь, друг мой. – Капитан мягко улыбнулся. – Что ж, понимаю. Жаль, конечно. Я считал вас более отчаянным человеком.

Ни тени насмешки в голосе, лишь легкое сожаление, но этого оказалось достаточно. Хавьер затрясся. Его гордость была уязвлена, причем настолько, что даже уши покраснели.

– Эй! Что ты такое говоришь? Я не трус! Да будь у меня возможность, я бы не то что банку краски – я бы плюнул в его рожу, не постеснялся. Но послушай, надо реально смотреть на вещи.

Варгас отвернулся и долго смотрел на темные витрины на пустой темной улице. Рыбка проглотила наживку и была на крючке. Дальше нужно действовать со всей осторожностью, чтобы добыча не сорвалась.

– Вы вспоминали своего отца, – сказал он. – Как он учил вас терпению. Мой отец тоже дал мне один совет, который ни разу меня не подвел: для человека, у которого есть цель, нет ничего невозможного.

Хавьер хмыкнул.

– Как по мне, это одна из тех банальностей, которая не имеет никакого отношения к реальной жизни.

– Но я бы на вашем месте, друг мой, прислушался к старикам. На одной чаше весов – терпение, на другой – цель, ну а вместе…

Хавьер тряхнул головой, и мутный взгляд вдруг стал очень внимательным и цепким.

– Мне кажется или ты на что-то намекаешь?

Варгас не ожидал такой внезапной прозорливости. Этот художник был далеко не так прост.

– Не то чтобы намекаю, но… – Варгас огляделся, как будто на пустой улице их мог кто-то подслушать, и перешел на заговорщический шепот: – На следующей неделе Господин Президент будет выступать во дворце Совета. Как всегда, вешать на уши лапшу про Порядок и Процветание и какими семимильными шагами мы приближаемся к светлому будущему.

– Тоже мне новость! – Хавьер передернул плечами. – Это же Президент, он постоянно перед кем-то выступает: то перед доярками, то перед коровами. Он только и умеет, что языком молоть, дальше что?

– А то, что я знаю, как можно попасть во дворец Совета, – сказал Варгас, не повышая голоса. – Есть там у меня один надежный человек, бывший однополчанин. В свое время я жизнь ему спас. Для меня он сделает что угодно – проведет куда нужно и когда нужно. Надеюсь, друг мой, вы понимаете, о чем я.

На некрасивом лице Хавьера отразилась напряженная работа мысли. Пару минут он хмурился, морщился и щурился – в общем, корчил рожи, как обезьяна перед зеркалом.

– Ты сейчас серьезно?

– Абсолютно, – кивнул капитан. – Это надежный товарищ, он не подведет.

– А… – начал Хавьер и замолчал. Взъерошив пятерней волосы, он дернул себя вверх, будто проверял, крепко ли держится голова на плечах. – Вот же черт!

Варгас промолчал, позволив художнику самому все додумать. Спешить не стоило: сейчас Хавьер должен лишь увериться в том, что подобраться к Президенту – задача выполнимая. А убедить его сменить банку краски на нечто более существенное – уже следующий этап. И капитан не сомневался, что за этим дело не станет.

– У тебя не осталось сигарет? – спросил Хавьер. Он захлопал себя по карманам, словно искал, не завалялась ли там пачка, хотя у него изначально ничего не было. Варгас развел руками.

– Очень жаль, друг мой, но, боюсь, все кончились.

– Дрянь, – выругался Хавьер. – Курить хочется, аж мочи нет, а все лавки закрыты.

Он огляделся по сторонам, чтобы убедиться в своей правоте и лелея надежду: а вдруг он ошибся? Но витрины остались черными зеркалами, ни в одной не зажегся свет. В итоге взгляд художника остановился на афишной тумбе на углу улицы. Хавьер нахмурился.

– Гляди-ка! Легок на помине…

И решительным, пусть и не самым твердым, шагом он двинулся к тумбе. Варгас не понял, что такого заметил Хавьер, однако поспешил за своим подопечным.

Сама по себе тумба ничем не выделялась: высокий гриб на толстой, в два обхвата, ножке и с крошечной куполообразной шляпкой. По городу такие стояли во множестве. Не все могли себе позволить радиоприемник или свежий выпуск «Суаре», но все жаждали новостей. Для многих жителей Столицы газеты, расклеенные на тумбах, служили единственным источником информации о событиях в стране и в мире. Впрочем, бо́льшую часть занимали плакаты, прославляющие Президента, и именно один из таких плакатов и привлек внимание Хавьера. Из-за плеча художника капитан увидел надпись «ПОРЯДОК», сделанную буквами высотой с ладонь, и лишь затем разглядел портрет. От вечной сырости бумага разбухла, отчего широкое лицо Президента пошло волдырями, словно его изжалили пчелы.

Некоторое время Хавьер глазел на афишу, затем поднял руку, очевидно, намереваясь сорвать ненавистный портрет, но ничего такого не сделал.

– Всё, – сказал он с усталой обреченностью. – Наклюкался.

– Простите?

С коротким смешком Хавьер указал дрожащим пальцем на плакат.

– Только что Господин Президент мне подмигнул.

– В смысле?

– Да в прямом: закрыл глаз, потом открыл. Подмигнул, в общем.

Варгас поджал губы. Конечно, за эту ночь Хавьер выпил немало, но вроде бы не настолько, чтобы дошло до белой горячки. Ведь только что художник рассуждал вполне здраво и, казалось бы, ничего не предвещало… Впрочем, в этом вопросе капитан был теоретиком.

– Вам показалось, друг мой, – сказал он. – Игра света или что-то подобное.

– Ага, – кивнул Хавьер. – Показалось… Ну вот, опять. Он снова мне подмигнул. А теперь еще и кулаком грозит…

Варгас заглянул через плечо художника. И в тот же миг его прошиб холодный пот.

На своем веку капитану довелось повидать множество вещей страшных, жутких и противоестественных. Он видел массовые казни и массовые захоронения, видел ямы, полные трупов, горы отрубленных голов и людей, замученных до смерти. За некоторые из этих кошмаров он самолично был в ответе. Пройдя через этот ад, Варгас уверился в том, что не осталось такой вещи, которая способна его напугать. Он не боялся даже собственной смерти, давно смирившись с ее неизбежностью.

Однако ужасы и кошмары, через которые он прошел, были нормальными ужасами и кошмарами. Так или иначе, но у всех них имелось рациональное объяснение – простое и понятное. То, что Варгас увидел сейчас, рационального объяснения не имело, да и не могло иметь. То, что он увидел сейчас, настолько не вписывалось в его картину мира, в которой не было места чудесам и прочим подобным явлениям, что капитан чуть не взвыл от ужаса: от себя он такого не ожидал.

Изображение на афише двигалось. Нарисованный Президент не только подмигивал – он пучил глаза, он кривил рот, он шевелил головой, и, что хуже всего, он поднял нарисованную руку и грозил нарисованным кулаком не то в пустоту, не то лично капитану Варгасу.

– Это что еще за хрень? – прохрипел Варгас, вцепившись в плечо Хавьера.

Художник обратил к нему удивленное лицо.

– Что? Тоже видишь? Ну, слава богу! Я уж думал, у меня мозги поехали. Однажды я напился так, что всюду тараканы стали мерещиться. Но чтобы Президент – такого со мной еще не было.

И он ткнул в афишу пальцем где-то на уровне груди нарисованного Президента. Неспособный отстраниться, тот болезненно поморщился и еще яростнее замахал кулаком. Хавьер хихикнул. Его затуманенный алкоголем разум оказался не в состоянии вместить абсурд и ужас разыгравшейся сцены. Похоже, он даже находил ее забавной. У капитана же закружилась голова. Пустая улица, дома, булыжная мостовая, афишная тумба – все пустилось в пляс. В голове мелькнула одна-единственная разумная мысль, что, шляясь с Хавьером по городу, он так надышался алкогольными парами, что и сам захмелел. Но она не выдерживала никакой критики. Варгас никогда не чувствовал себя настолько трезвым.

– У тебя карандаша не найдется? – подхихикивая спросил Хавьер.

– Что?! – Варгас не понял вопроса.

– Карандаша, – отозвался художник. – Я тут подумал: весело будет, если пририсовать Господину Президенту усы? Или рожки какие-нибудь. Обхохочешься же.

– Нет, – сказал капитан. – Карандаша у меня, к сожалению, нет.

В этот момент послышался легкий треск. Внизу афиши бумага разорвалась, и из образовавшейся дыры зазмеился ярко-зеленый росток толщиной с палец. Слишком яркий для этого города грязных красок. Он рос и извивался очень быстро, больше похожий на гладкого зеленого червяка, чем на растение. Однако же на конце набухал толстый бутон, и в какой-то момент он распустился и превратился в крупный цветок с мясистыми бледно-розовыми лепестками. Что-то вроде тропической орхидеи – вычурной, экзотичной и в то же время тошнотворно уродливой. До ноздрей Варгаса долетел мускусный запах, от которого ему сделалось дурно.

– Вот те нате… – проговорил Хавьер, отступая от афишной тумбы. – Это еще что за хрень?

Капитан подобными вопросами не задавался. Шагнув к диковинному цветку, он схватил его чуть ниже бутона и резко дернул. Оторвать его с первой попытки не получилось. Стебель оказался упругим и плотным. В руке Варгаса он извивался как змея, и чем сильнее капитан сжимал кулак, тем явственнее ощущалась ритмичная пульсация. Капитан поднапрягся и дернул сильнее, движимый одной целью: выкорчевать мерзкий сорняк. Но если бы его спросили, зачем он это делает, он бы не смог ответить. Его охватило глубочайшее отвращение – то самое чувство, которое вызывают особо мерзкие личинки и червяки, – и противиться ему капитан не мог.

Президент на афише завопил. Это было видно по тому, как исказилось его лицо и широко распахнулся рот. При этом не раздалось ни звука. Рука, сжатая в кулак, метнулась в сторону Варгаса, но не смогла пробить границу бумаги. Капитан же продолжал дергать упругий стебель с яростью и упорством сумасшедшего: в его мире для подобных вещей не было места, они не имели права существовать.

За спиной топтался Хавьер, завороженно глядя на странную схватку, но не пытаясь вмешаться. Впрочем, капитану было плевать. Сейчас для него не существовало ничего, кроме кошмарного цветка.

Только с десятой попытки стебель наконец лопнул, как перезрелая виноградина. Темный сок хлынул во все стороны, обрызгав капитану лицо и руки.

Варгас отпрянул и, не удержав равновесия, сел на мостовую, сжимая в руке поникший цветок – толстые лепестки обмякли в одно мгновение. Некоторое время капитан глядел на свою добычу, а затем громко вскрикнул и отшвырнул ее далеко в сторону. Только после этого он решился посмотреть на афишу.

Нарисованный Президент продолжал беззвучно кричать; лицо его перекосило от боли, на губах пенилась слюна. Оборванная лоза продолжала вяло дергаться, извиваясь на камнях мостовой, как обезглавленная змея. Из стебля толчками вытекала густая темная жидкость. Та самая жидкость, в которой у капитана были вымазаны руки. Совсем не похоже на сок… Варгас понюхал пальцы, затем, хотя и без того знал ответ, лизнул их.

Это была кровь.