Чиркает спичка, и крошечный огонек освещает вытянутую мохнатую мордочку с блестящими глазами и дрожащим розовым носом. Мышь фыркает, и огонек тут же гаснет.

И наступает тьма.

Тьма плотная, живая, полная странных, причудливых звуков. Флип слышит торопливое сопение мышей и прерывистое дыхание Клары; слышит, как Этьен бормочет какие-то слова, и слышит, как Ивонн скрипит зубами – от злости или от боли; слышит, как оглушительно громко бьется его собственное сердце… Но кроме того он слышит еще и плеск воды, треск рвущейся ткани, скрип металла, а под этим нагромождением звуков басовой партией звучит Песня.

То, что это Песня, Флип понимает не сразу. Поначалу ему кажется, будто он слышит ровный гул, отдающийся во всем теле и вибрирующий в костях. Звук давит на него, как могла бы давить пуховая перина весом в сотни тонн. Звук не дает ему пошевелиться. Хочется заткнуть уши пальцами, что он и делает, но это не помогает. Он думает, что, если эта пытка продлится еще немного, все его внутренности обратятся в кисель. Но потом… Флип слышит Песню, Флип ощущает Песню, Флип оказывается внутри Песни, и еще немного – и он сам станет Песней.

Эта Песня не похожа на песни, которые ему доводилось слышать раньше. В ней нет слов, но нет и музыки, только лишь звук и чувства, заключенные в этом звуке: боль, печаль, тоска, скорбь, но вместе с ними еще и радость, и смех, и гордость, и любовь. Все то, что заставляет кровь бежать по венам, а сердце – биться быстрее, слилось воедино. И Флип знает, что когда он не только услышит и почувствует Песню, но и сам зазвучит вместе с ней, вот тогда он наконец поймет все самые важные вещи в этом мире. Больше не будет тайн и загадок, не будет вопросов без ответа, не останется ничего, кроме кристально чистой ясности, и он постигнет смысл бытия. Все, что от него требуется, – сделать шаг навстречу. Отсечь прочие звуки, что стоят у него на пути, что мешают сосредоточиться на Песне: скрипы и плеск, сопение и бормотание, и даже дыхание Клары. Особенно дыхание Клары. Как только он сможет от всего этого избавиться…

– О-о-о… – слышится стон. – Моя голова! Моя бедная, бедная головушка! Она сейчас лопнет. Это ты, ты во всем виновата!

– Помолчи, – устало говорит Клара. – Как же ты меня утомил!

Флип вздрагивает, услышав ее голос. Мягкий, по-катлински картавый, с легкой хрипотцой… Избавиться от нее?! Да как он вообще мог о таком подумать? Проще расстаться с жизнью. Никакие тайны мира не стоят и пары слов, произнесенных этим голосом. Он тянет к ней руки, ищет ее во тьме, но вместо гладкой кожи пальцы скользят по жесткой шерсти. Мышь возмущенно щелкает зубами.

Клара сама находит в темноте его руку, и их пальцы тут же сплетаются. Теперь ничто не способно разомкнуть этот замок. Флип чувствует электрический ток, который течет по рукам – от нее к нему, от него к ней; еще немного – и оба начнут светиться, как лампочки.

– Где мы? – спрашивает Этьен. Никто ему не отвечает. Проходит еще немного времени, и Этьен повторяет вопрос: – Где мы?

– В чреве Чудовища, – говорит кто-то, но Флип не узнает голоса. – А вы куда хотели попасть?

В тот же миг вспыхивает свет – не трепещущий огонек горящей спички, а настоящий прожектор разрезает темноту дрожащим желтым лучом. Кто-то вскрикивает: Этьен? Ивонн? Мыши верещат и бросаются врассыпную. Флипу тоже хочется бежать, но Клара не двигается с места, и он остается рядом с ней. Он смотрит туда, откуда бьет свет, и щурится, силясь хоть что-то разглядеть. Но свет такой яркий, так больно режет глаза, что в конце концов ему приходится отвести взгляд.

Зато теперь он может оглядеться, а главное – он снова видит Клару. Видит ее тонкое злое лицо, поджатые губы, видит растрепанные темно-рыжие пряди, с которых того и гляди посыплются искры… Клара шипит сквозь зубы. Флип любит ее до одури, а здесь иначе и не бывает, но все же, когда он смотрит на нее, ему делается не по себе. И Флип отводит глаза.

Место, в котором они находятся, больше всего похоже на пещеру – огромную черную страшную обитель древних кошмаров. Но эта пещера живая, иначе и не скажешь. Флип видит уходящие вверх стены из блестящей красно-коричневой плоти – она пульсирует, сжимается и разжимается в мягком гипнотическом ритме. Подобно причудливым барельефам, из стен выступают темно-лиловые вены, широкие, как канализационные трубы. Поднимаясь вверх, они ветвятся и распадаются густой сетью извивающихся капилляров. Как будто бы некий сумасшедший художник хотел изобразить зимний лес, но использовал для своей работы не кисти и краски, а потроха и отбросы, найденные на заднем дворе скотобойни. Красно-коричневый и темно-лиловый – может, виной тому свет прожектора, но Флип в жизни не видел настолько тошнотворного сочетания цветов. По всем приметам, здесь должно страшно вонять, но запахов Флип не слышит.

Повсюду разбросаны обломки красного биплана: тут крыло, там колесо, здесь лопасть пропеллера. Самолет выглядит так, будто его пропустили через дробилку, не осталось и малейшей надежды, что когда-нибудь он сможет снова подняться в воздух. Однако никто из пассажиров не пострадал: все здесь, все целы и невредимы. Флип нисколько не удивлен. Им уготована совсем иная участь, никто не станет портить Представление дурацкой смертью в авиакатастрофе.

– Я тебя знаю! – говорит Клара. – Ты один из тех, кто забрал ее.

– Эй! Эй! – возмущается тот, кто стоит за прожектором. – Тишина в аудитории. Данный вопрос не относится к теме лекции.

– Какой еще лекции? – Клара сжимает ладонь Флипа и делает шаг вперед, прикрывая глаза от яркого света. – Я здесь не для того, чтобы выслушивать…

– Ну, ну! – В голосе звучит укоризна. – Зачем так? Учиться всегда пригодится.

– Я не…

– Итак, приступим, – перебивает ее голос. – Тема нашего сегодняшнего теоретического и практического занятия – эсхатологическая анатомия.

– Что? – возбужденно шепчет Этьен. – Эсхатологическая анатомия?

– Любые сочетания слов законны, – пожимает плечами Флип, и Этьен с понимающим видом кивает. А голос из тьмы и света продолжает вещать:

– Прошу вас, господа, посмотрите направо. – Все послушно поворачиваются. – Теперь посмотрите налево. То, что вы видите, есть внутренняя сторона брюшной стенки существа, известного как Левиафан, то есть Зверь Бездны. Прямо над вашими головами вы можете наблюдать брюшную аорту. Итак, и какой же из этого следует вывод? Ну же, прошу вас, не стесняйтесь. Ваши версии?

Никто не отвечает.

– Ну… – обиженно тянет голос. – Все же очевидно! Из всего этого следует, что вы находитесь в желудке существа, само существование которого противоречит логике, здравому смыслу и всем законам естественных наук. Вы в желудке Левиафана, в чреве чудовища, представляете?! Иначе говоря, очень скоро вы окажетесь в очень глубокой жопе. Такое вот буквальное прочтение метафоры. Разве это не восхитительно?

Слышится хихиканье.

– Это грубо и вульгарно, – замечает Этьен. – Тупая мещанская хохма.

– И что с того? – возмущается голос. – Настоящее искусство должно быть ближе к народу, а народ любит тупые хохмы и простые лозунги. А то, что вы зовете искусством, – никому не нужная шелуха! Хлам! Мусор! Скука смертная!

И Флип, и Этьен молчат: на такие заявления нет и не бывает ответа. Только сомнения и страх, что голос из темноты и света может быть прав.

Но Клара сжимает пальцы – в знак поддержки и как свидетельство того, что она здесь, рядом, а значит, у всего есть смысл.

– Да что ты понимаешь! – выкрикивает она. – Тупая, пустоголовая кукла!

– А вот это было обидно, – замечает голос. – Я, между прочим, не переходил на личности.

– Тогда выйди и покажись, раз такой умный!

– Между прочим, в твоих словах содержится логический парадокс и ошибка. Одно никак не следует из другого… Впрочем, если публика просит, как я могу отказать?

И из круга света появляется темный силуэт – не человек, а карикатура на человека. Вытянутая голова лишь вполовину короче остального тела – Флип не понимает, каким образом этому созданию удается сохранять равновесие. Когда большеголовый уродец подходит ближе, Флип видит его лицо – белое, будто покрытое известкой, с длинным носом, похожим на птичий клюв. На кончике носа держатся очки без стекол в гнутой проволочной оправе. В руках уродец держит карикатурно огромную резиновую клизму.

– Решил прихватить с собой. – Уродец сжимает гигантскую грушу, и слышится громкий писк. – Лучшее лекарство от всех хворей и отлично прочищает желудок. Вы же оценили шутку, правда? Оценили? В смысле: мы же в желудке, значит, без хорошей клизмы не обойтись!

– А… – говорит Клара. – Так и знала, что это ты. Доктор, я полагаю?

– К вашим услугам. – Доктор раскланивается. Кажется, что он вот-вот упадет, опрокинется, неспособный удержать огромную голову, но он остается на ногах. – А это твоя труппа? Жалкое зрелище! И как с такой труппой ты думаешь впечатлить Его? Пф! У вас даже слона нет!

– Будет, – отвечает Клара.

Доктор переступает с ноги на ногу.

– Если хочешь, – вкрадчиво говорит он, – я могу тебе помочь. Я могу кого-нибудь из них подправить: я большой специалист в этом деле. Давай, соглашайся. Будет весело.

Откуда-то он выхватывает ржавую пилу и трясет ею, продолжая удерживать гигантскую клизму. В итоге все валится у него из рук.

– Ты один из них, – говорит Клара, игнорируя столь заманчивое предложение.

– Из тех или из этих, – вздыхает Доктор. – Какая разница?

– Вы забрали Дафну, мою сестру.

– Нет, нет, нет! – Доктор грозит ей пальцем. – Ты глупая девчонка и ничего не поняла. Мы не забрали ее, нам ее отдали – как говорится, принесли на блюдечке. Грех было не воспользоваться возможностью.

– Где она? – Голос Клары срывается. – Что вы с ней сделали?

– Ты и сама знаешь, где она, – отвечает Доктор. – Там, где будет Представление. Ждет, когда ты наконец соизволишь явиться.

– Чтобы спасти ее?

– О нет! Нет конечно. Тут у тебя нет ни единого шанса. Но мы надеемся, что ты покажешь настоящее Представление. Ходят слухи, что ты умеешь жонглировать и даже, представьте себе, ходить по канату. Мы все очень этого ждем…

Он хихикает, потирая ладони.

Клара срывается с места, резкая и быстрая, как пущенная стрела. Ею движет одна только ярость. Все, что она хочет, – дотянуться до Доктора и открутить его дурацкую пустую голову. И она вполне в состоянии это сделать. Ничто и никто не может ее удержать. Даже Флип.

Доктор верещит, скачет на месте, размахивая ручонками, нарисованные глаза увеличиваются в четыре раза.

И в тот же миг земля, точнее брюшная стенка чудовища, содрогается. Толчок сильный и мощный, как при землетрясении, сбивает Клару, и она падает лицом вниз. Они все падают: Флип, Этьен, Ивонн и даже мыши – валятся, точно сбитые кегли. И только скачущий Доктор остается на ногах.

– Та-да-дам! Вот так сюрприз! И даже клизма не пригодилась!

Клара пытается подняться, опираясь на руки, но падает от нового толчка. Брюшная стенка Левиафана ходит ходуном. Все дрожит и сжимается, и слышится нарастающий гул – он все ближе и ближе, громче и громче…

– Засим прошу меня извинить, – кричит Доктор, а гул обращается в рев. – Боюсь, придется вас покинуть. Сами понимаете: дела, дела… Столько всего нужно успеть! Но я с нетерпением буду ждать нашей следующей встречи.

Несмотря на то что все вокруг трясется так, будто они угодили в маслобойку, Доктор умудряется раскланяться, а затем уносится прочь. Клара кричит ему вслед что-то на катлинском, но Доктор даже не оборачивается.

Рев звучит все громче; так мог бы звучать огромный паровой орган, если бы кто-то одновременно нажал на все клавиши и педали. Флип чувствует движение воздуха – могучий ветер, бьющий в лицо. Но его пугает вовсе не ветер, а то, что должно последовать за ним. Торопливо, на четвереньках он ползет к Кларе. Поскальзывается и снова ползет, и каким-то чудом – здесь все держится на чудесах – ему удается до нее добраться. Он обнимает ее и крепко прижимает к себе. А мгновение спустя на них обрушивается мощный поток воды.

Сила этого потока такова, что удержаться невозможно. Да и не за что здесь держаться, только друг за друга. Но разве есть в мире более надежная опора? И они прижимаются друг к другу так крепко, как только могут. Флип не видит, что случилось с Этьеном, Ивонн и остальными. Все они исчезают в бурлящих водоворотах, и в мире не остается никого, кроме них двоих. Не остается даже самого мира.

Поток подхватывает их, как пару сцепившихся щепок, крутит и вертит, швыряет из стороны в сторону, силится разорвать объятия и несет неведомо куда. Вперед, назад, вверх, вниз – все направления перестают существовать. Остается лишь стремительное движение.

Флип думает, что это, должно быть, конец всего. Что сейчас в легких закончится воздух и он захлебнется в бушующих водах. Но его жизнь не имеет значения, в отличие от той жизни, что он держит в руках. И его долг – сохранить эту жизнь, пусть даже ценой своей собственной. Однако все, что он способен ей отдать, – это свое дыхание. То немногое, что у него еще осталось. И тогда Флип прижимается губами к губам Клары и выдыхает. Это не поцелуй, это нечто большее – сейчас он отдает ей свою жизнь, всю без остатка. Клара это понимает, потому что отвечает ему тем же. А поток воды их кружит, и кружит, и кружит…

– Вот, глотните воды, – сказал Макс Хенкель, протягивая Флипу эмалированную кружку.

– Что? – Флип вздрогнул. – Ах да… Спасибо.

Честно говоря, он бы предпочел чего-нибудь покрепче. Что-нибудь такое, что вспыхнет сразу, стоит только поднести горящую спичку. Жаль, в номере старика подобных напитков не водилось.

Он осушил кружку одним долгим глотком. Вода была чуть теплой, на вкус отдавала железом, но все лучше, чем ничего. Флип вытер усы и губы рукавом пиджака.

– Что там? – с напряжением в голосе спросил Макс.

Флип поморщился. Хотел бы он, чтобы память у него была как у золотой рыбки. Чтобы уметь за пару минут забывать о чем угодно. Но нет: мир жесток, и картина, увиденная в котельной, останется с ним навсегда. Быть может, будет являться ему в ночных кошмарах: пустой взгляд Гюнтера и черная дыра посреди его лба, обезьянья физиономия Шильке и зеленая купюра в десять марок, прилипшая к щеке управляющего. И блестящие от влаги кирпичные стены, напомнившие ему потроха в мясной лавке.

– Всё как она и сказала: мертвы оба.

Он посмотрел на Клару. Та сидела на краю кровати, обхватив себя руками за плечи, и таращилась на стену. Заботливый Макс обернул ее шерстяным одеялом, но было видно, что девушку трясет. Флип подумал, что, наверное, нужно сесть к ней и хоть как-то попытаться успокоить. В такие моменты очень важно знать, что рядом есть живой человек, на которого можно опереться… Однако он не сдвинулся с места, испугавшись, что его порыв может быть истолкован превратно. Или, что еще хуже, истолкован верно. Он уставился на ржавый налет на дне кружки, не решаясь поднять взгляд.

– Дела, дела, – покачал головой Макс. – Наверное, нужно вызвать жандармов, или кого там полагается вызывать? Врачей, коронера? Похоронную службу?

– Да, – кивнул Флип. – Нужно… Но у нас нет на это времени. Когда эти жандармы соизволят явиться? А потом начнутся вопросы, расспросы и все такое.

– Но ведь это был несчастный случай, – растерянно проговорил Макс.

– И что с того? Пока жандармы будут со всем разбираться и заполнять бумаги, лето кончится. А ты изволь стоять рядом и вежливо отвечать на вопросы какого-нибудь чинуши. Мы не можем себе этого позволить. Мы должны найти малышку Дафну. У нас каждая минута на счету. Особенно сейчас.

При упоминании сестры Клара вздрогнула и обратила к Флипу бледное лицо. И только тогда он заметил, как сильно изменились ее черты: ввалились щеки, скулы стали острее, а тени под глазами были чернее ночи. Клара и без того отличалась некоторой субтильностью, сейчас же она и вовсе походила на привидение. Она ничего не сказала, но по испуганному блеску в глазах Флип понял, что она ждет объяснений: что значит это «особенно сейчас»?

– Гюнтер мертв, – сказал Флип, отводя взгляд. – И я не думаю, что его парни станут теперь нам помогать. Да они даже разговаривать с нами не станут. А без их помощи, боюсь, шансы найти девочку тают на глазах.

Клара коротко вскрикнула и вскочила с кровати, отбросив одеяло. На мгновение Флипу показалось, что она бросится к двери, а оттуда – на улицу, но она осталась стоять, дрожа и сжимая кулаки.

– Я не… Я совсем не знаю город. В одиночку мы ничего не сможем сделать!

Флип развел руками. А что тут скажешь? Она права: в одиночку им не справиться. Он подумал о том, кого из друзей можно привлечь к поискам: Этьена, Вильгельма, Раймона, еще с десяток знакомых. Хавьера, в конце концов, хотя от него в любом деле мало толка, да и вообще, куда он запропастился? В любом случае, их слишком мало. С брешистами, как бы он к ним ни относился, у них был хоть какой-то шанс, а теперь…

– Нам нужна помощь, – сказала Клара, прочитав его мысли.

– Да, но…

– Тереза Аркана, – сказала Клара. – Та сумасшедшая женщина из НСФ.

Флип закашлялся.

– Тереза Аркана?! От нее-то какая польза? Ты уж прости, но…

– Она знает, – перебила его Клара. – Она слишком долго варится в этой каше и знает такое, о чем мы и подумать не можем.

Клара махнула рукой.

– Не спрашивай. Просто поверь мне.

– Ясно. – Флип потянул себя за ус. Плохо дело. Сейчас Клара от отчаяния хваталась даже не за соломинку, а за призрак соломинки. Ну откуда эта чокнутая анархистка могла хоть что-то знать об истории с похищениями детей, если она из канализации и носа не кажет? А с другой стороны – что он мог предложить взамен? Как ни крути, но даже призрак соломинки лучше, чем ничего.

– Ладно, – сказал он. – Мы встречаемся с ними в полдень на площади Согласия?

Клара кивнула.

– Что ж, до того времени я как раз успею кое-что доделать.

Клара заглянула ему в глаза, и уголки тонких губ едва заметно дернулись.

– Спасибо, Бандикут. В этом городе не так много хороших людей, но ты один из них.

– Да что уж там, – смутился Флип. – Я просто… Ну это…

Не найдя нужных слов – позор для поэта, – он махнул рукой. Давненько он не чувствовал себя так глупо, хотя, казалось бы, с чего вдруг? И чтобы хоть как-то обмануть внезапное стеснение, он сменил тему:

– Погоди… А как же твое другое дело? То, ради которого… – Флип не был уверен, можно ли говорить об этом в присутствии Макса, и ограничился тем, что выразительно поднял брови. Лицо Клары посерело.

– Антуан Варгас? – сказала она будто сплюнула. – Он подождет. От меня ему все равно не уйти.