– Вас не должны смущать трудности, неизбежные на пути к грядущему Процветанию. Это долгий и сложный путь, но мы должны его пройти, сплотив ряды, плечом к плечу, презрев мелочные, сиюминутные… пш-ш… не дальше своего носа. Будущее наших детей зависит только от нас. В каком мире они будут жить? В каком мире мы хотим, чтобы они жили?

Искаженный динамиками голос Президента Республики звучал механически, совсем не похоже на речь живого человека. Возможно, виной тому дефекты записи или другие технические неполадки, но голос Президента утратил все эмоции, слова обратились в повторяющийся по кругу набор звуков, лишенных всякого смысла. Как бы Киршоу ни старался проникнуться речью, само назначение которой – зажигать сердца и направлять разум, у него не получалось. Он выхватывал отдельные слова: «Порядок», «Процветание», «Будущее» – всегда одни и те же, но остальное сливалось в ровный гул, раздражающий, как жужжание толстой навозной мухи.

– Это ведь выступление в Натте? – спросил Киршоу. – В позапрошлом году, если не ошибаюсь.

– Возможно, – отозвался Бреши.

– А я ведь был там, – покачал головой политик. – Я помню одну женщину, которая сидела в первом ряду и все выступление проревела навзрыд… После той речи ему аплодировали, наверное, целый час.

Следуя за Мари, медицинской сестрой с лицом фарфоровой куклы, они шли по длинному коридору в клинике «Аврора». Чересчур длинному: Киршоу не мог отделаться от ощущения, будто они обошли здание по кругу и пошли уже на второй заход. В этом коридоре не было ничего такого, за что мог бы зацепиться взгляд: бледно-зеленые стены, блестящий кафельный пол, как в общественной уборной. Киршоу думал, что если после смерти он попадет в преисподнюю, то именно так там все и будет выглядеть. Никаких озер с кипящей серой и рогатых бесов, а только бесконечный больничный коридор.

Динамики висели через равные промежутки, чтобы в любой точке коридора голос Президента звучал с одинаковой громкостью. Еще Киршоу заметил что-то вроде рыболовной сети из тонкой проволоки, растянутой под потолком.

– Что это? – спросил он, указывая на сеть. Не потому, что ему было интересно, но от бесконечной президентской речи его начало подташнивать. Любые другие звуки в этом потоке были как глоток холодной воды в жаркий полдень.

Бреши не удосужился даже пожать плечами: технические вопросы его не интересовали. Политику ответила их провожатая. С милой, но в то же время жутковатой улыбкой Мари повернулась к Киршоу.

– Это называется «внешний контур». Что-то вроде большого конденсатора. Или трансформатора.

– Ого! – сказал политик, разглядывая проволочную сеть, слишком уж похожую на паутину. – И что же он трансформирует? Или конденсирует?

Мари медленно моргнула, совсем как кукла.

– Слова, голос, – сказала она так, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. – Мы прокручиваем записи речей Господина Президента, и внешний контур преобразует их в соответствующие колебания, которые передаются на мозг реципиента, а тот, в свою очередь, воздействует уже на пространство.

– То есть это работает как микрофон? – догадался Киршоу.

– Можно сказать и так, – кивнула Мари. – Простите, я не особо сильна в теории. Профессор объяснит лучше.

В конце концов коридор привел их к белой двери с табличкой «Проход запрещен». Медсестра толкнула ее и отступила в сторону, пропуская Бреши и Киршоу вперед.

Политик плохо представлял, что именно его ждет, однако успел навоображать всяческие ужасы: лабораторию безумного ученого с кипящими колбами и ретортами, людей, опутанных пучками проводов в саркофагах, похожих на гробы, и прочие подобные картины. То, что открылось взору, скорее, разочаровывало. Они вошли в обыкновенную больничную палату, ширмами разделенную на секции. В каждой из секций стояла кровать-каталка, застеленная белоснежным бельем, все очень чисто и аккуратно. Занятыми оказались лишь половина коек; на них лежали дети, мальчики и девочки, на вид не старше десяти лет, все в одинаковых белых сорочках, с закрытыми глазами, абсолютно неподвижные, если не считать легкого дрожания век.

– Они спят? – не удержался Киршоу.

Мари покачала головой.

– Можно сказать и так, хотя мы предпочитаем термин «пограничные состояния».

– А есть отличия?

– Да. Естественный сон состоит из последовательности чередующихся фаз: быстрого поверхностного и глубокого замедленного. В данном же случае мы целенаправленно удерживаем пациентов в той фазе, в которой мозг наиболее активен, – подобное состояние ближе к гипнотическому трансу, хотя и это сравнение не совсем корректно.

– Ясно, – протянул Киршоу. – Действительно, непохоже на естественный сон. И как же вы этого добились? Наркотики?

– Нет! Что вы! – возмутилась Мари. – Только чистые препараты на базе собственных разработок профессора. «Крепкосон» – может, слышали? Популярное, а главное – безопасное средство от бессонницы, можно приобрести в любой аптеке. Здесь тот же самый действующий компонент, только в несколько иных пропорциях. Все абсолютно безопасно.

Голос Мари дрогнул. Киршоу это заметил, не говоря уже о Бреши. Лидер «Партии Объединения» обернулся к медицинской сестре.

– Безопасно? – переспросил он. – И тем не менее что-то у вас пошло не так. Где профессор?

Мари махнула рукой, указывая в дальний конец палаты.

– С одним из пациентов, производит замеры.

Впрочем, Бреши уже шагал в указанном направлении, и Киршоу поспешил следом. По сторонам он старался не глазеть.

Кравицкого они нашли в предпоследней секции, у койки, на которой лежал мальчик лет шести-семи, и на этот раз Киршоу увидел хоть какие-то научные приборы, правда, об их назначении мог только догадываться. На голову мальчишки натянули что-то вроде резиновой шапочки, из которой торчали пучки проводов, соединенных с металлической коробкой, похожей на радиоприемник. Во всяком случае, у этой штуки имелся круглый динамик и несколько бакелитовых ручек настройки. Устроившись на высоком металлическом стуле, профессор Кравицкий крутил эти самые ручки с лицом сосредоточенным, как у радиолюбителя, пытающегося поймать неуловимую волну. Судя по всему, без особого результата: из динамика доносилось лишь ровное потрескивание.

Чуть в стороне топтался мускулистый парень с туповатым лицом – очевидно, на тот случай, если профессору вдруг потребуется физическая помощь. Пока же он откровенно скучал и отрешенно ковырялся мизинцем в ухе.

Впрочем, стоило в секцию войти Пьеру Бреши, и парень тут же вытянулся по струнке – не иначе как один из преданных сторонников «Партии Объединения», даром что не в зеленой рубашке. Бреши удостоил его легким кивком, и парень чуть не лопнул от гордости.

– Вы опоздали, – сказал Кравицкий. – Я ждал вас час или полтора назад.

– Нас задержали неотложные дела в Президентском Дворце, – сказал Бреши.

Кравицкий кивнул так, будто знал об этом и без подсказок.

– Опять кошмары? Неудивительно. Несколько часов назад у нас произошла мощнейшая вспышка. За неимением сложившейся терминологии назовем это так. Чего мы не учли при смене передатчика, так это того, что они окажутся слишком чувствительными.

– В самом деле? Что это значит?

Кравицкий повел плечами. Сложно было сказать что-то определенное по его лицу высохшей мумии, но Киршоу показалось, что профессор растерян. Пальцы, напоминавшие могильных червей, безостановочно поглаживали ручки настройки таинственного приемника.

– Очевидно, имели место некие события, которые повлекли за собой мощнейшее возмущение пространства сна. А далее мы наблюдаем цепную реакцию: одна волна наложилась на другую, что привело к их взаимному усилению. Подобное явление называется «интерференция».

Кравицкий поморщился – то ли от брезгливости, то ли от обиды на то, что эксперимент развивается совсем не так, как бы ему хотелось.

– Результат вы можете наблюдать собственными глазами. Мы бьемся уже несколько часов, но не можем вывести их из пограничного состояния. У нас никогда не было таких долгих сеансов, а наши возможности контроля пространства пока ограничены. Ничего удивительного, что Господину Президенту снятся кошмары…

– Кошмары? – Бреши оскалился. – Боюсь, на этот раз мы столкнулись с чем-то бо́льшим, чем просто кошмары.

– Что вы имеете в виду? – насторожился профессор.

– Если вы помните отчеты о снах Господина Президента, вам должно быть знакомо имя Бальяско.

– Да-да, – с раздражением произнес профессор. – Какое-то чудище из сказок? Я полагаю, здесь мы имеем дело с остаточными явлениями. Видимо, когда-то давно, еще в детстве, Господина Президента напугала история про этого Бальяско, и…

– Сегодня мы его видели, – перебил его Бреши. – Во плоти, во дворце у Президента Республики. Великана-людоеда, набитого соломой, точь-в-точь как в той самой детской сказке, но при этом он двигался и даже пытался говорить. И это была не галлюцинация. Этот Бальяско был настолько же материален, насколько и мы с вами.

Профессор несколько раз моргнул, медленно, как ящерица.

– Прошу прощения… В каком смысле «видели»? Что это значит?

– Я надеялся, что это вы ответите на этот вопрос и объясните, как чудовище из кошмаров Господина Президента оказалось в его оранжерее.

Кравицкий затряс головой.

– Глупости, – сказал он. – Этот Бальяско не более чем порождение информационных потоков в пространстве сна, его материальное воплощение физически невозможно, поскольку…

Взглянув на лицо Бреши, профессор замолчал, как будто подавился словами. А тот, глядя поверх головы Кравицкого, сказал:

– Боюсь, ваши сведения оказались ошибочными.

Профессор сразу поник. Он продолжал мотать головой, но теперь в этом жесте появилась обреченность, упрямое нежелание признавать очевидное, притом что он уже знал, какой ответ правильный.

– Это невозможно… – пробормотал он и вывернул ручки приемника на максимум. Послышался громкий скрежет, почти мгновенно обернувшийся настолько пронзительным визгом, что Киршоу попятился, зажав уши ладонями, а Бреши скривился. Кравицкий не стал их мучить и щелкнул тумблером, выключая приемник. Во внезапно наступившей тишине голос профессора прозвучал особенно жалостливо и беспомощно:

– Невозможно. Переход образа к материальному воплощению должен был привести к такому выходу энергии, что… Десять миллионов бомб… Если бы такое случилось, мы бы с вами сейчас не разговаривали. От города осталась бы одна большая воронка.

– Именно поэтому я незамедлительно приехал к вам, господин профессор, – сказал Бреши. – Во избежание дальнейших нежелательных последствий мы должны прекратить эксперимент. По крайней мере, до тех пор, пока не выясним, что именно произошло и чем это нам грозит.

Некоторое время Кравицкий таращился на Бреши, и Киршоу готов был поклясться, что слышит, как гудят мысли под его черепушкой.

– Прекратить эксперимент?! Но… Как вы себе это представляете? Я же сказал: пока мы не можем вывести их из пограничного состояния и…

Бреши оборвал его взмахом руки. В серых глазах блеснул лед.

– Меня не интересует, как вы это сделаете. Вы отвечаете за техническую сторону, меня же волнует только результат.

– Но… – Профессор замялся – правда, ненадолго. – Результат? Хм… Конечно, можно прибегнуть к радикальным мерам, но вы уверены, что хотите именно этого?

Бреши не ответил, но и глаз не отвел. Киршоу почувствовал, как внутри у него похолодело. Даже у его беспринципности были границы.

– Эй! Что значит «радикальные меры»? Что вы предлагаете?

Он догадывался, какой будет ответ, но что-то внутри требовало, чтобы он был облачен в слова. Он должен был услышать это собственными ушами.

Профессор Кравицкий потер ладони друг о друга, а затем принялся яростно их чесать, сдирая шелушащуюся кожу до крови.

– То, что мы не в состоянии их разбудить, – прошипел он, – вовсе не означает, что мы не можем прекратить их сон. Существуют и другие методы.

И опять эти увертки и недомолвки, но Киршоу – мастер недомолвок и уклончивых ответов – знал, что есть вещи, о которых можно говорить только прямо.

– Вы предлагаете их убить? Всех этих детей?

Бреши положил руку ему на плечо.

– Лайонель, – сказал он мягко, почти по-дружески, – мне кажется, ты не совсем верно оцениваешь ситуацию. Речь идет не об убийстве, а об устранении проблемы. Ты же слышал, что сказал профессор?

– Да, – отозвался Киршоу осипшим голосом. – Что у них не получается разбудить этих детей и…

– Нет, – оборвал его Бреши. – Я говорю про выброс энергии и десять миллионов бомб. Сейчас это не дети, а проблема, которая может стать еще большей проблемой, если не купировать ее в зародыше. Ты понимаешь, что на другой чаше весов тысячи и тысячи человеческих жизней?

– Но… Это же наша проблема. Это мы ее создали, – попытался защититься Киршоу.

– Конечно, – не стал спорить Бреши. – Это наша ошибка и наш просчет. Но ты умный человек, Лайонель, и должен понимать, что дорога к Процветанию и Порядку не выстлана лепестками роз. И таким людям, как мы с тобой, нужно уметь принимать решения. Часто – тяжелые решения, но нельзя играть в эту игру и остаться с чистыми руками. Платить придется в любом случае, вопрос лишь в цене.

Киршоу чувствовал, что должен возразить Бреши, должен сказать, что подобная логика изначально ущербна. Раз ступив на эту тропу, сойти с нее невозможно, и с каждым шагом цена будет только расти. Но политик понимал, что в той системе координат, которой руководствовался Пьер Бреши, ни один из его доводов не выдержит критики. В мире Бреши не было людей как таковых – была страна, был народ, было государство и были задачи, требующие решения, но для людей места там не нашлось.

Бреши продолжил:

– На самом деле, они ничего не почувствуют. Полагаю, профессор в состоянии сделать так, чтобы все прошло быстро, мягко и безболезненно, не так ли?

Кравицкий кивнул, разглядывая свои красные ладони – сейчас они выглядели так, будто он обварил их в кипятке. Как бы профессор ни пытался спрятаться за маской делового равнодушия, тело его выдавало. Хотя, в отличие от Киршоу, его занимали вовсе не вопросы этики.

– Мы можем увеличить дозу действующего препарата, – сказал Киршоу. – В больших концентрациях это приведет к остановке сердца и дыхания, а с учетом массы тела пациентов… Но есть момент, который меня беспокоит. Пространство – динамическая система. Если мы резко оборвем эксперимент, это может сработать и в обратную сторону. Представьте трубу, по которой несется поток воды: мы можем ее заткнуть в надежде, что это остановит поток и все успокоится, однако напор может оказаться такой силы, что трубу попросту разорвет. Или как в паровом котле…

На этот раз Бреши не сдержался.

– К черту ваши объяснения! – Голос его задрожал. – У нас нет на них времени. Так что хватит вешать мне лапшу на уши. Просто найдите решение!