– Милосердная Августа, – шептала Клара, стоя на коленях перед кроватью. – Помощница и заступница, услышь молитвы мои. Храни и защити дитя малое Дафну от всякого зла земного, дай ей сил вынести испытания, ей ниспосланные. Помоги мне найти ее и вернуть в дом матери ее. Укрепи мою руку, заступница, и направь пути мои верными тропами, услышь мольбу сердца моего…

Клара шептала, захлебываясь словами, повторяя их по кругу, будто от того, как часто она будет повторять истертые формулы, зависело, услышит ли ее святая покровительница или нет. Старенькая настоятельница предупреждала их, юных воспитанниц, о грехе пустословия. «Наша старушка Августа читает по сердцам, а не по губам», – приговаривала она, и Клара усвоила этот урок. Но там же, за холодными стенами монастырского приюта, узнала она и другое: даже если святая и не нуждалась в словах, в них нуждалась сама Клара. Молиться вслух нужно, чтобы освободить голову от суетных мыслей, заглушить сомнения, тревоги и страхи. Точно так же она точила наваху, раз за разом проводя оселком по изогнутому клинку. Точно так же она делала по утрам гимнастику, чтобы поддерживать тело в форме.

– Милосердная Августа, помощница и заступница…

От долгого стояния на коленях у Клары одеревенела спина, болели икры и бедра. В приюте у нее была особая скамеечка, помогавшая распределить вес и нагрузку. Однако здесь приходилось довольствоваться вздыбившимся от сырости паркетом напротив окна, из которого сквозило. Но ничего – колени у нее привычные, вытерпят и не такое. Святая Августа семь лет молилась на голых камнях в Калленской пещере, так что ей-то уж грех жаловаться.

Клара подышала на ладони, сцепленные в замок, чтобы согреть окоченевшие пальцы. Проклятый город! Здесь когда-нибудь бывает тепло? Или же солнцу настолько противно смотреть на мерзости, которые творятся на грязных улицах, что оно вообще сюда не заглядывает? Зачем она вообще сюда приехала? Могла же остаться в Лос-Франка, в монастыре, или вернуться в разрушенное шато. Не все виноградники вырубили и сожгли, что-то должно остаться, и, как говорил ее наставник Беркуччи, цветы растут даже на пепелище. Да, она бежала – от прошлого, от воспоминаний, слишком тягостных, чтобы жить с ними рядом. Но не ошиблась ли она, выбирая направление?

Взгляд упал на раскрытую наваху, лежащую на краю кровати. Скользнул по лезвию и рукояти, по причудливым изгибам орнамента, мерцающим в электрическом свете. И Клара заставила себя выпрямиться.

Нет, она не ошиблась. Она здесь потому, что должна быть здесь. Это и был ответ на ее молитвы. Она молилась сейчас о защите для Дафны и поэтому тогда, много лет назад, нашла газету с маленькой заметкой, которая и привела ее сюда. С самого начала она знала ответ, теперь же узнала вопрос.

– Верни ее, Клара, – говорит отец. – Верни. Обещай мне.

– Обещаю, – ответила она.

Двумя руками Клара взяла наваху и легко коснулась губами изогнутого лезвия. Поцелуй, предназначенный вовсе не оружию, а тому, кто вручил ей клинок. Только после этого она сложила нож и спрятала его в рукаве, закрепив специальной петлей. Прежде Клара избегала носить там наваху: слишком близко к руке, а когда оружие так близко, чересчур велик соблазн пустить его в дело. Как сказал один мудрый человек: если прятать в руке железо, всегда найдется кого зарезать[3]. Когда-то эти слова ее зацепили, и, зная себя и свою вспыльчивость, Клара прятала наваху то глубоко в карманах, а то и вовсе на дне саквояжа. Но пришел срок ножу занять законное место.

– Милосердная Августа…

Она не договорила: за дверью послышались шаги. Кто-то пробежал по коридору – торопливо, но при этом стараясь особо не шуметь. Клара нахмурилась, хотела вернуться к молитве, но вместо этого плавно поднялась с колен и на цыпочках прокралась к двери. Положив ладонь на позолоченную ручку, она замерла, прислушиваясь. Это еще что такое? Разумеется, сами по себе эти звуки ничего не значили: мало ли кому и за какой надобностью потребовалось бегать по отелю посреди ночи. Может, среди постояльцев есть лунатики, которые бродят во сне, или же кто-то ищет свободную уборную, потому что та, что в номере, засорилась? И все же… Клара повернула ручку и приоткрыла дверь.

Лампочки в коридоре не горели, так что единственным источником света оказалась желтая полоса из-за двери Клары – немного, но хоть что-то. Она прищурилась, вглядываясь в серый полумрак, но никого не увидела.

Наверное, стоило вернуться в номер и не забивать голову ерундой. Но вместо этого Клара выскользнула за дверь и двинулась в ту же сторону, куда, как ей показалось, удалились шаги, – к лестнице, ведущей в фойе.

Здесь тоже никого не оказалось, и Клара уже решила, что шаги ей померещились, как снизу донесся тонкий скрип. Стараясь ступать как можно тише, Клара стала спускаться по истертым мраморным ступеням. Она не смела лишний раз вдохнуть, опасаясь, что звуки ее дыхания, усиленные эхом, прозвучат подобно вою ветра в узком ущелье – мысль совершенно глупая, но в темноте глупости так и лезут в голову.

Только оказавшись на последнем лестничном пролете, Клара убедилась, что не ошиблась. За стойкой администратора кто-то копошился – спиной к ней, так что она не могла разглядеть лица, хотя и поняла, что это мужчина. Чем он занимался – было не видно, но Клара догадалась. Там же находился сейф, хотя и сомнительно, чтобы в нем лежали хоть какие-то деньги. На стойке стоял раскрытый саквояж, из которого комом вываливалось что-то вроде скомканных простыней, и, к немалому удивлению Клары, виднелась позолоченная ручка фарфоровой супницы.

Все так же бесшумно Клара спустилась по лестнице. Мужчина был настолько поглощен своим занятием, что не обернулся, даже когда она подошла совсем близко. Сопя и пыхтя, он двумя руками раскачивал сейф, пытаясь сдвинуть его с места. И зачем? Уж этот железный гроб с собой точно не утащишь. Впрочем, мужчина и не собирался. Как только ему удалось отодвинуть сейф еще немного, он просунул руку за заднюю стенку и вытащил пухлый конверт из серой бумаги.

– Что вы делаете?

Мужчина обернулся и уставился на Клару испуганными глазами. Разумеется, это был Шильке, кто же еще? Узнав ее, управляющий ощерился, а руку с конвертом торопливо спрятал за спину.

– Ты! – процедил он, вложив в короткое местоимение все свое к ней отношение. – Не ждали, не звали… Явилась!

– Я спросила: что вы делаете? – повторила Клара.

– А тебе какое дело? Собираю свои вещички. Сваливаю из этой богадельни к чертям собачьим. С меня хватит.

– Вещички?

Клара насупила брови, а затем, охваченная внезапной догадкой, дернула за край торчавшей из саквояжа простыни. С металлическим звоном на пол посыпались ножи, вилки, прочие столовые приборы, а в довершение ко всему – солонка, разлетевшаяся от удара об пол. Шильке тяжело задышал, но с места не сдвинулся.

– Свои вещички? – процедила Клара, оглядывая приборы на полу. Проклятье! Это ведь даже не серебро… Вилки с погнутыми зубцами, щербатые ножи – да на такое не всякий старьевщик позарится.

– И что?! – взвизгнул Шильке. – Толстуха мне задолжала, я имею полное право на компенсацию!

У Клары запершило в горле. Она знала, что такое ненависть, знала злость и презрение, но впервые в жизни ее чуть не стошнило от чьих-то слов. После всего, что случилось, после того, что он сделал, этот человек не только ворует ложки, но и заявляет, что имеет на это полное право?

– Что ты прячешь? – Клара напряглась, как кошка перед прыжком.

– Ничего. Не твое дело.

Он попятился, но отступать было некуда. Глазки управляющего забегали, но Клара смотрела на него не моргая.

– Что. Ты. Прячешь?

Шильке втянул голову в плечи, только что не зашипел, и на крошечное мгновение их глаза встретились. И Клара отпрянула, будто ее ошпарило кипятком: она узнала этот взгляд. Полный ненависти взгляд крысы, загнанной в угол.

Ее замешательство придало управляющему если не сил, то уверенности.

– Не. Твое. Дело, – проговорил он, передразнивая Клару. Затем нарочито медленно убрал руку из-за спины, и она снова увидела толстый серый конверт. Все так же медленно Шильке переложил конверт во внутренний карман пиджака и хлопнул себя по груди. – Ясно? Тебя это не касается.

Клара не отрываясь смотрела на его обезьянью физиономию: на отвисшую нижнюю губу, дрожащую, даже когда он молчал, на неопрятную пародию на усики, на сизую щетину на скулах, на оттопыренные уши, на фингал, темневший под левым глазом – подарочек от Гюнтера… И пока она на него смотрела, картина произошедшего выстраивалась, как если бы она собирала мозаику.

– Это деньги, – сказала Клара. – Деньги, которые ты украл у мадам Буше. Понемногу воровал и прятал. Или помногу?

Шильке шумно выдохнул через нос, и по тому, как он поморщился, Клара поняла, что не ошиблась. Может, воровал он и по чуть-чуть, но, судя по толщине конверта, сумма набралась внушительная. Пока мадам Буше ломала голову, как ей свести концы с концами, ее управляющий незаметно, как вцепившийся клещ, тянул из отеля деньги.

Отвислая губа Шильке затряслась, обнажив крупные кривые зубы. Словно бы он собирался рассмеяться, но сдержался в последний момент.

– И что? Самая умная, да? Дальше-то что? Давай, беги жалуйся толстухе.

Шильке шагнул вперед и захлопнул застежки саквояжа. Вилки с ложками – черт с ними, зато ему досталась супница, и, если походить по антикварным лавкам, за нее можно выручить больше, чем за все остальное барахло. Подхватив саквояж, управляющий двинулся к выходу из-за стойки.

– Нет! – Клара шагнула вперед и схватила его за рукав.

Шильке внимательно посмотрел на ее руку и только после этого поднял взгляд.

– Что? – В голосе прозвучала насмешка.

– Нет, – повторила Клара. – Верни все, что украл, тогда и вали на все четыре стороны.

– Серьезно? – Управляющий фыркнул. – Я? Украл? Я лишь забрал то, что принадлежит мне по праву.

– Я сказала: верни…

– Или что? Что ты мне сделаешь, сучка анархистская?

– Катлинская, – выдохнула Клара. Наваха сама скользнула в ладонь. Три щелчка – и в темноте фойе блеснуло изогнутое лезвие. Если прятать в руке железо…

С отвисшей челюстью Шильке уставился на нож.

– Сейчас понятнее?

– Ты мне угрожаешь? – оскалился Шильке. – Угрожаешь? Мне?

– Допустим.

Управляющий напрягся.

– Ладно. Как скажешь.

В тот же миг он с силой толкнул ее в грудь. Клара замешкалась, отступая, но Шильке хватило и этого. Размахнувшись саквояжем, он по широкой дуге ударил Клару. Целил в голову – попал в плечо, но все равно удар был такой силы, что Клару отбросило в сторону. Тяжелая супница придала саквояжу вес – он обрушился как кузнечный молот, выбив нож из руки. Звякнув, наваха откатилась по полу к дальней стене.

Однако инерция удара сыграла с Шильке злую шутку: его и самого потянуло вперед, прямо на Клару, и она вцепилась в лацкан его пиджака. Некоторое время они боролись, толкали и пихали друг друга, цепляясь за одежду, а кончилось все тем, что серый конверт выпал на пол.

На мгновение оба замерли, тяжело дыша. Клара опомнилась первой и ногой оттолкнула конверт в сторону. Шильке тут же отпустил ее, но, прежде чем он успел что-то сделать, Клара отпрыгнула, подхватила конверт и бросилась бежать. Шильке выругался и устремился следом.

– Отдай, сучка, отдай, или я…

Она не стала оборачиваться. Разумеется, нужно было бежать наверх – и не в свою комнату, а к Флипу. Но путь к лестнице преграждал управляющий, потому она бросилась к двери в котельную в надежде, что застанет там Гюнтера.

Клара выскочила на железную лестницу и загрохотала вниз по ступенькам, но тут же за ней последовал и управляющий. Шильке, похоже, вообще перестал соображать, что делает: уж он-то должен был понимать, что Гюнтер с ним церемониться не станет. Но, очевидно, в этом конверте лежала слишком большая сумма, чтобы управляющий мог расстаться с ней так просто.

В котельной было жарко и влажно. Огромный бойлер хрипел и гудел, словно мучился от несварения; из многочисленных труб, обмотанных сырым войлоком, вырывались струйки пара. В топке ревело пламя, бросая на кирпичные стены дрожащие ярко-алые отблески. Клара подумала, что что-то здесь не так: огонь не должен гореть так сильно, и котел не должен издавать таких звуков; но мысль мелькнула и исчезла – сейчас ей было не до того.

– Гюнтер! Гюнтер!

Клара споткнулась о валяющуюся на полу пустую бутылку и чуть не упала. Проклятье! Где же он? Шильке почти добрался до нижних ступеней.

– Гюнтер!!!

И в ответ раздался хриплый рык – управляющий тут же остановился как вкопанный, мигом спав с лица.

В углу котельной, рядом с самодельным столиком, стояла невысокая кушетка. С нее-то и поднялся кочегар, как медведь из берлоги. Он был в одних лишь кальсонах, мускулистое тело блестело от пота. Гюнтер встал, зашатался и обвел помещение тупым, невидящим взором. С первого взгляда было ясно, что он пьян в стельку. Впрочем, какая сейчас разница?

– Гюнтер! Помоги!

Кочегар развернулся на голос, попытался сфокусировать взгляд.

– Так… Че ты… Какого…

Может, Гюнтер едва стоял на ногах, но выглядел от этого не менее грозно: взгляд исподлобья, желваки, перекатывающиеся на скулах, и пудовые кулаки, которые он сжимал и разжимал, разгоняя кровь. Вытаращившись на Клару красными глазами, он еще раз попытался связать хотя бы пару слов:

– Ты это… Что здесь…

Он громко рыгнул, пошатнулся и, чтобы удержаться, схватился за обмотку одной из труб, повиснув на ней всем своим весом. Послышался металлический скрип. Труба, явно не приспособленная для таких упражнений, согнулась чуть ли не пополам. Клара не разбиралась в устройстве бойлера и потому не поняла, что произошло, – она видела только то, что котел задрожал сильнее, чем прежде. А вот Гюнтер, несмотря на алкогольный туман, все понял сразу. Лицо его переменилось, вытянулось и побледнело.

– Что за…

Кочегар попытался выпрямиться, но в тот же миг громко хлопнула лопнувшая труба. Засвистел пар, прозвучал еще один хлопок… И сорвавшаяся с трубы гайка ударила Гюнтера промеж глаз, пробив череп насквозь.

Даже не вскрикнув, Гюнтер рухнул на пол, точно мешок картошки, и так и остался лежать в растекающейся парящей луже, с удивлением, навечно застывшим на лице. А бойлер, шумно выдохнув, затих – то ли потому, что упало давление, то ли удовлетворившись одной жертвой.

Клара заскулила и попятилась, зажав рот ладонью. Она не верила, отказывалась поверить в случившееся. Так не бывает, так не должно быть… Гюнтер, он… Она… Из-за нее…

– Ты убила его! – завизжал Шильке. – Убила!

Клара обернулась к управляющему и не нашлась, что ответить.

– Убила… – повторил Шильке. – Прикончила своего защитничка.

– Я не… – Клара сглотнула. Это же неправда! Гюнтер погиб не из-за нее – всему виной глупое стечение обстоятельств. Если бы Шильке не погнался за ней, если бы Гюнтер так не напился, если бы…

– Я видел, я все видел, мне будет что рассказать жандармам. – Управляющий захихикал. – А теперь гони мои деньги, и я еще подумаю, что мне с тобой делать.

– Деньги? – Клара опустила взгляд на конверт.

То есть после всего случившегося Шильке продолжает думать о деньгах? У него на глазах погиб человек, а его заботят деньги?

– Да забирай!

Клара рванула край конверта, и разноцветные купюры разлетелись веером, как конфетти из взорвавшейся хлопушки. Палой листвой закружились по котельной, падая на тело Гюнтера и в лужу на полу.

Шильке взвыл. Вытянув руки, он метнулся к Кларе и вцепился в горло. Она попыталась вырваться, но ярость и безумие будто бы удесятерили силы управляющего.

– Сука! – хрипел он, брызжа в лицо слюной. – Дрянь! Тварь катлинская… Как ты могла?!

Клара изо всех сил пнула его по голени, но Шильке не заметил. Ненависть полыхала в его глазах ярче, чем алое пламя в топке котла.

– Это все из-за тебя! Из-за тебя, сука анархистская! Это ты, ты во всем виновата!

Он сжимал ее горло все сильнее, и в какой-то момент Клара решила, что это конец. Она колотила Шильке по спине, но от ее ударов не было никакого толку. От вони гнилого чеснока из глаз текли слезы. Шильке толкнул ее к бойлеру, прижал к железной стенке, обжигающей даже сквозь одежду.

– Ты у меня за все заплатишь, дрянь… Ты и…

Клара зашарила рукой по воздуху, рефлекторно ища хоть какую-то точку опоры в уплывающем мире. Пальцы сомкнулись на рукоятке вентиля – только потом Клара поняла, что это был клапан, сбрасывающий давление, тогда же она просто дернула ее вниз.

Раздался свист. Шильке обернулся на звук, и в тот же миг струя белого пара ударила ему в лицо. Управляющий завизжал – пронзительно, громко, как свинья на скотобойне. Хватка ослабла, и Клара не думая оттолкнула Шильке ногой, а сама метнулась к спасительной лестнице.

Впрочем, управляющему не было до нее никакого дела. Не прекращая орать, Шильке попятился, пряча обваренное лицо в ладонях, и наступил на валявшуюся на полу бутылку – прощальный подарочек от Гюнтера. В его состоянии удержаться на ногах было невозможно: Шильке взбрыкнул, словно попытался выполнить замысловатое танцевальное па, и рухнул на спину, ударившись затылком об угол металлической ступеньки. Крик оборвался на самой высокой ноте, тощее тело содрогнулось в последней конвульсии и замерло.

Зажав рот, Клара рванула вверх по лестнице, думая лишь о том, как бы выбраться из этого жуткого подвала. Куда угодно, главное – прочь, прочь отсюда. Оставляя за спиной двоих мертвецов и красный огонь в топке котла. А еще деньги – уродливые цветные бумажки, плавающие в лужах горячей воды, постепенно разбухая и превращаясь в кашу.