Сперва она слышит пронзительный свист. Тонкий и далекий, но с каждым мгновением он звучит все громче, превращается сначала в волчий вой, а потом – в тяжелый гул. И в конце звучит глухой удар, словно гигантская наковальня падает на землю. Доли секунды, обернувшиеся вечностью, ничего не происходит. А затем земля выворачивается наизнанку и устремляется к небу фонтаном сухой красной глины. Ирма Буше смотрит на это зрелище и не может отвести взгляд, а на границе слуха начинает звучать новый свист: кому-то наверху очень весело.

Кто-то тянет ее за рукав с такой силой, что ей приходится повернуться. Из марева красной пыли возникает красное лицо с красными вислыми усами. Мужчина таращится на нее, и белки глаз у него тоже красные. Пыль? Кровь?

– Пригнись! – орет он. – Пригнись, дура! Оторвет голову, только сиськи останутся! Кому ты будешь нужна с сиськами и без головы?

Мужчина очень громко и истерично хохочет. Захлебывается смехом. Ирма Буше смотрит на него с улыбкой и не понимает, о чем он говорит. Она знает этого мужчину, но не может вспомнить имя. Помнит только, что это хороший человек, и он… Еще одна наковальня падает на землю. Мужчина смаргивает, и летящий кусок железа сносит ему половину черепа.

И тогда мадам Буше вспоминает: этого человека зовут Рамон, он бочар и когда-то делал лучшие винные бочки в Лос-Франка. Он знает особый секрет: какими травами нужно окуривать дубовые доски, чтобы вино из Шато Сильва приобрело свое знаменитое послевкусие. Теперь этот секрет не узнает никто. Мужчина падает у ее ног и рассыпается красной пылью.

Мадам Буше зажимает уши и, пригнувшись, пробирается по осыпающейся траншее. Голова гудит, перед глазами все плывет в красном тумане, за которым мадам Буше различает только смазанные тени, но иногда тени подходят ближе и превращаются в знакомых ей людей.

Вот парень с нелюдимым лицом – он сидит на краю траншеи, не обращая внимания на взрывы, на землю, пытающуюся вывернуться наизнанку, на проносящиеся мимо осколки, и рукавом шинели натирает боек огромной кувалды, чтобы та заблестела, как медный таз. Дело настолько важное, что мадам Буше не удостаивается и взгляда.

Вот скромный священник, который служит в часовенке по дороге к Шато Сильва. Очень сосредоточенно, как человек, занимающийся самым важным делом в своей жизни, он ломает на четвертинки облатки для последнего причастия.

Вот мальчик не старше шестнадцати пытается затолкать в разорванный живот вываливающиеся внутренности. Он плачет, но не потому, что скоро умрет, а потому, что умрет, так ни разу и не увидев женщину без одежды.

Вот Лаури, еще одна сестра милосердия, склонившаяся над двумя изломанными телами, решающая, кого из них она сможет вынести. Наконец, она делает выбор, взваливает раненого солдата на крепкие крестьянские плечи и исчезает в красном тумане. Юноша, оставшийся лежать, захлебываясь кровью из перебитого горла, – ее единственный сын.

Траншея извивается и петляет, как лабиринт, из которого нет выхода. Мадам Буше пробирается дальше. Она не пытается вмешиваться. Все то, что она видит, уже случилось, и этого не изменить. Она не вернулась в прошлое, все, что она видит, происходило в разные дни и в разных сражениях. Все месяцы ее войны слились воедино.

Она ищет. Мадам Буше знает, что он должен быть здесь – ее мужчина, ее единственный возлюбленный и ее командир. Полковник Сильва. Человек, которому она без остатка отдала себя всю: свое сердце, разум, душу, тело. Она должна его найти.

Кто-то хватает ее за ногу, крепко сжимает голень.

– Воды, сестричка, воды… – шепчет лишенный эмоций голос.

Опустив взгляд, она видит почерневшее от копоти лицо, кожу, оплавившуюся, как восковая свеча.

– Сейчас, милый, сейчас, – отвечает мадам Буше. – Потерпи немного.

Бережно она разжимает обгоревшие пальцы и идет дальше. У нее нет воды, ей нечего дать этому человеку.

– Сука, – шепчет ей вслед мертвый голос. – Сука, сука, су…

Траншея уводит ее все дальше. Мадам Буше идет, спотыкаясь о камни, о ямы, о комья земли, о мертвые тела и оторванные конечности, о Лаури с остекленевшими глазами и юбкой, задранной до подмышек… Но она продолжает идти. Где-то здесь. Он должен быть где-то здесь.

Очередной поворот траншеи выводит ее к артиллерийской точке. Маленькая полевая пушка выглядит так, будто кто-то скомкал ее в кулаке, как бумажную салфетку, и выбросил за ненадобностью. Рядом бьет копытами воздух добрый мул по кличке Алонзо. Большой глаз с мольбой смотрит на мадам Буше, но и здесь она ничем не может помочь: у нее нет оружия, чтобы оборвать его мучения.

На пустых ящиках для снарядов сидят двое. Не люди, нет. От людей им достались лишь тела, а вместо голов – высокие маски из крашеного папье-маше. Аляповатые краски блестят влажным глянцем. Здесь это выглядит кощунством, здесь не место для ярких красок.

Мадам Буше узнаёт их, раньше ей уже доводилось бывать на осенней ярмарке в Лос-Франка. Это куклы-каприччо, фигуры уличного театра. Слева, закинув ногу на ногу, восседает Солдат – черная треуголка с круглой кокардой, длинный нос, пышные усы, похожие на щетку. А напротив него – в черном балахоне, с маской в виде зубастого черепа, такой белой, что больно смотреть, – устроился сам Смерть.

Каприччо играют в кости. Сейчас ход Смерти. В руке у него крутой бараний рог, и он трясет им перед броском. Слышен частый стук игральных костей – ток-ток-ток, будто где-то рядом захлебывается пулемет.

Пустыми нарисованными глазами Солдат глядит на мадам Буше.

– Смотри-ка! – говорит он. – У нас гости!

Он тянется к углу треуголки, будто хочет снять ее в знак приветствия, что, конечно же, невозможно: шляпа неотделима от его головы. Смерть даже не поворачивается. Кости в роге стучат быстрее и быстрее, и он делает бросок…

– Шесть – шесть, – говорит Смерть. – Мой выигрыш.

– Да чтоб мне провалиться!

Солдат подносит к нарисованным губам жестяную трубу и играет короткую мелодию – сигнал к атаке. И за его спиной из траншеи поднимаются черные тени, одна за другой, и уходят в красный туман. Затем земля содрогается от мощного взрыва, и слышатся крики.

– Вот так всегда, – обиженно говорит Солдат. – Сколько с ним ни играю – он всегда выигрывает! Он жульничает!

– Вовсе нет, – отвечает Смерть. – Просто я не могу проиграть. Так уж все устроено. И трус, и герой от меня не уйдут.

Солдат потирает нарисованный ус.

– Хей-хо, – говорит он. – На поле боя все герои. Будь ты хоть трижды на три вор, насильник и убийца, поле боя подарит тебе искупление. Кровь смоет твои грехи лучше карболки.

– Меня не интересуют грехи, – усмехается Смерть. – Праведник и грешник – все придут ко мне.

– Фу-фу-фу! Какие банальности! Хоть раз сказал бы что-нибудь новое… Эй ты! – Солдат указывает трубой на застывшую в оцепенении мадам Буше. – Не хочешь присоединиться? У нас тут очень веселая игра.

Мадам Буше мотает головой.

– Какая же ты скучная! – дуется Солдат. – Давай, не стесняйся. Нам есть что тебе предложить: осколочные, пулевые, тиф, дифтерия, траншейная стопа, гангрена, ампутация – выбирай что нравится.

Мадам Буше мотает головой еще сильнее. Она пятится, но упирается спиной в бруствер – обратной дороги нет.

– А раньше с ней было весело, – говорит Смерть. – Пару раз ей почти удалось меня обыграть.

– «Почти» не считается, – замечает Солдат.

– И то верно. В конце я все равно забрал свой выигрыш, да еще и с прибылью. Сержант Вальдос, помнишь его?

Мадам Буше молчит. Она не помнит, разве всех их упомнишь?

– Тяжелая контузия, – напоминает Смерть. – Все зубы в крошево. Целый час тащила от воронки до траншеи, а потом в лазарете жевала для него хлеб, потому что самому ему жевать было нечем. Вспомнила? Хочешь знать, что было потом?

Мадам Буше не хочет, но молчит, и Смерть продолжает:

– А потом он вернулся домой. Три дня беспробудно пил граппу, а на четвертый взял топор и зарубил жену, трех своих детишек и еще одного, которого супружница прижила, пока его дома не было. Ну а после сам утопился в колодце.

– Шестеро против одного, – с восхищением говорит Солдат. – А ты умеешь вести дела!

Смерть раскланивается. Пустые головы каприччо стукаются друг о друга с глухим звуком – бом-бом… А может, это где-то грохочет гаубица.

– Так что, сыграем еще раз? – Смерть хватает с земли игральные кости, швыряет в рог и протягивает мадам Буше, точно чашу с ядом. – Будет весело!

Мадам Буше выдыхает сквозь зубы, сжимает кулаки.

– Пошли прочь! – Ее голос дрожит. – Вы… вы жалкие, никчемные…

– Ой-ой-ой! – передразнивает ее Солдат. – Это мы-то жалкие и никчемные? Сама в зеркало давно смотрелась, а? Растолстела как корова, превратилась в квашню… Да на такую у него даже не встанет: как взглянет на тебя, так его тут же стошнит.

– Пошли прочь!

– А что, если нам увеличить ставки? – Смерть трясет рогом. – Как насчет плода чрева твоего?

– Что? – Мадам Буше замирает. Все гневные слова вянут на губах, как цветы под палящим солнцем. Плод черева? Ее… нет – их – дочь. Вот почему она здесь. Вот кого она ищет на самом деле. Их дочь, она…

– Вот видишь, – говорит Смерть. – У меня к каждому найдется ключик. Ну, давай… Разочек напоследок.

Он встряхивает рогом, а мадам Буше тянет руку. У нее ведь нет выбора?

В тот же миг звучит выстрел – короткий плевок пистолета. Рог в руке Смерти разлетается на осколки. Маска-череп не способна передать эмоции, и в то же время мадам Буше видит удивление и досаду.

– Эй! Так нечестно! – Солдат вскакивает на ноги. – Я буду жаловаться! Это нарушает все существующие конвенции, на которые сам я плевать хотел, но требую неукоснительного соблюдения…

Пистолет рявкает еще раз, и в пустой голове Солдата появляется аккуратное отверстие – как раз посреди кокарды.

– Ну вот! – говорит Солдат. Он тянется к отверстию, но руки у него слишком короткие по сравнению с головой. – Теперь мне испортили шляпу! Где я найду вторую? Сделай же что-нибудь!

– А что я могу? – Смерть сипит и сопит. – Здесь моя партия сыграна, ничего не поделаешь.

– В таком случае могу я предложить заранее запланированное тактическое отступление? Для перегруппировки сил и подтягивания резервов?

– Называй это как хочешь.

– Очень сложный тактический маневр, – со знанием дела говорит Солдат. – Тут главное – бежать как можно быстрее.

– Ну… От меня еще никто не убегал.

Солдат и Смерть вскакивают на бруствер и, подгоняя друг друга толчками и пинками, убегают по вспаханному войной полю. Вокруг них рвутся снаряды, но Солдат и Смерть этого не замечают: они, похоже, затеяли игру в пятнашки, но попробуй разбери, кто из них водит. Облако красной пыли скрывает карикатурные фигуры, но некоторое время мадам Буше еще слышит, как ударяются друг о друга пустые головы. Потом становится тихо – смолкает глухой стук, смолкает канонада, смолкают крики и стоны. Тишина мягкая, как вата.

– Роландо, – говорит мадам Буше, не оборачиваясь.

Ей не нужно видеть, чтобы понять, кто стоит у нее за спиной. Она не слышит его дыхания и не слышит, как бьется его сердце, но ее дыхания и ее сердца должно хватить на двоих.

– Ирма, – отвечает полковник Сильва.

– Я знала, что найду тебя здесь, – говорит мадам Буше. – Прости, что так долго.

– Я знал, что ты найдешь меня, – эхом повторяет полковник.

Есть вопросы, которые она должна, но не собирается задавать. Например, что значит «здесь» и что значит «долго». Но разве они имеют значение? Пространство и время растворились одно в другом и утратили всякий смысл. Ей они не нужны. Ей достаточно просто стоять и дышать за двоих. Дышать, как дышала она когда-то, прижимаясь обнаженной грудью к его груди, укрытая от всех ужасов мира тонкой брезентовой стенкой палатки.

– Они забрали ее, – говорит полковник Сильва, и его слова взрываются в ее голове, как фугасный снаряд. Мадам Буше вздрагивает, и дыхание, которого должно хватить на двоих, обрывается.

– Дафна!

Имя обращается в крик, полный отчаянья и животного страха. Мадам Буше была на войне, она видела смерть лицом к лицу, она знает, что такое страх, но ужас, охвативший ее сейчас, ни с чем не сравнится. Дафна – ее дочь, их дочь – попала в беду, а она – ее мать – ничем не может ей помочь.

– Где она?! – хрипит мадам Буше. – Где Дафна?!

– Найди ее, – говорит полковник Сильва. – Только ты можешь ее найти.

– Где… Как?!

– У тебя есть компас. Доверься ему.

– Какой еще… – Мадам Буше прижимает ладонь к груди. – А! Ты про этот компас.

– Не теряй времени, – говорит полковник. – Тебя ждет мой друг. Он поможет.

– У тебя всегда было много друзей, – усмехается мадам Буше.

Она не спрашивает, почему он не идет вместе с ней, – в первую очередь потому, что не хочет услышать ответ. Компас в груди указывает в две стороны, но выбрать она может лишь одну, и она не колеблется ни секунды, принимая решение.

Мадам Буше карабкается на бруствер и встает в полный рост. Вокруг свистят осколки и пули, земля трясется от взрывов как в лихорадке. Но мадам Буше не пригибается; что бы там ни говорил бедняга Рамон, она знает, что, для того чтобы потерять голову, сперва нужно потерять сердце. И мадам Буше уходит, так и не взглянув на единственного мужчину, которого любила и которого продолжает любить до сих пор.

Она идет прямо, не сворачивая, перебираясь через воронки и переступая через тела, пока кто-то наконец не понимает, что этим ее не остановить. И тогда у нее на пути оказывается сухое дерево, немыслимым образом уцелевшее на поле брани. Без единого листочка, но на скрюченных ветвях зреет немыслимый плод: грузный мужчина с дряблым серым телом, отвисшим животом и боками. Сперва мадам Буше думает, что он повешен, потом – что он распят, но, подойдя ближе, понимает, что на самом деле человек вырастает из дерева, точно гигантский гриб-паразит. Именно из-за него засохло дерево, именно он высосал из него все соки и отравил своим ядом. Мадам Буше смотрит на трясущуюся тушу, дергающуюся, но неспособную освободиться. Смотрит на широкое лицо, на пустую жабью ухмылку… Разумеется, она его узнаёт: это же сам Господин Президент Республики.

Губы Президента шевелятся, и, хотя мадам не хочет этого, она прислушивается.

– Порка, – хрипит Президент Республики, – есть залог грядущего Цветения… От нас зависит, какой будет страна, в которой будут жить наши дети… погрязшей в нищете и анархии… Предательство идеалов… Мы окружены врагами… Термиты и черви, вредители… Только Порка основа будущего Цветения! Чтобы поле дало урожай, мы должны выполоть все сорняки…

Президент Республики пучит глаза и брызжет слюной. Не в силах на это смотреть, мадам Буше отводит взгляд.

Под деревом сидит еще одна кукла-каприччо, не Солдат и не Смерть. На этот раз это Ведьма с бледно-зеленым лицом и длинным носом. Когда она успела появиться? Или, может быть, она была здесь всегда?

– Разве он не забавный? – хихикает Ведьма. – Так любит детей, так печется об их будущем… О! Я тоже люблю детишек – печеными. Мы с ним так похожи, правда?

Кривой клюкой она тычет в дряблое тело. Президент Республики корчится, но говорить не перестает:

– Встать стройными рядами, слиться в едином порыве…

– Вот видишь! – торжествует Ведьма. – Я тоже, тоже хочу слиться с кем-нибудь в едином порыве, но никто меня, бедненькую, не любит!

Голова каприччо оборачивается вокруг оси, и теперь это не Ведьма, а размалеванная Принцесса.

– Неправда! – говорит она писклявым голоском. – Я красивая! Меня все любят! Как можно меня не любить?!

Мадам Буше смотрит на нее с отвращением. Уж не тот ли это друг, которого она должна встретить? Нет. Не может этого быть.

– Пошла прочь! – говорит мадам Буше. – Не становись у меня на пути.

Нарисованный ротик Принцессы вытягивается, глаза становятся круглыми как плошки.

– Глупая толстуха! – Принцесса топает ногой. – Да как ты смеешь мне указывать? Ты знаешь, кто я?

– Знаю. Дурацкая кукла без мозгов.

– Да я, я… – И по щекам Принцессы ползут нарисованные слезы. – Зато меня все любят! А тебя никто не любит, жирная корова! И он тоже никогда не любил тебя! Нет, нет, нет! Он только трахал тебя, но никогда-никогда не любил тебя!

Принцесса визжит и топает ногами.

– Пошла прочь! – повторяет мадам Буше и делает шаг вперед.

Принцесса вскакивает и в тот же миг вновь оборачивается Ведьмой.

– Ты уж извини, – говорит старуха. – Но она всегда была той еще идиоткой.

С этими словами Ведьма подхватывает юбки и исчезает в красной пыли. А мадам Буше идет дальше, строго по стрелке компаса, оставляя за спиной засохшее дерево и Президента Республики, бубнящего бессмысленную чепуху.

Она идет и идет, пока впереди не проступает огромный силуэт – поначалу она принимает его за упавший аэростат. Но силуэт движется ей навстречу, и мадам Буше понимает, что это и есть обещанный ей спутник. А кто еще, кроме него, сможет привести ее к дочери? Уж он-то точно знает дорогу, и его не собьешь с пути.

Он вырастает перед ней как гора – колосс на широких, подобных колоннам, ногах. Слон! Самый настоящий слон с большими ушами, длинным хоботом и добрыми глазами. Из-за покрывающей ее красной пыли толстая серая кожа кажется розовой.

Они останавливаются друг напротив друга: большая женщина и большой зверь – и долго молчат.

– Я тебя знаю, – наконец говорит мадам Буше, и слон ей кивает. Толстый хобот качается, как маятник напольных часов. – Тебя зовут Соломон, – продолжает мадам Буше, будто знание имени дает ей некую власть над огромным зверем, и слон снова кивает, бьет поклоны. – Очень хорошо. – Мадам Буше протягивает руку. Слон выгибает хобот в виде огромной покачивающейся буквы S. Мадам Буше гладит шершавую кожу. Ее ладонь тоже становится розовой. – Прости, но у меня нет яблок, чтобы тебя угостить, – говорит она. – Потом я принесу тебе все яблоки мира, а пока… нам предстоит долгий путь.

И слон Соломон обхватывает ее сильным хоботом и возносит вверх. Выше, выше и выше…

Дверь комнаты тихонько приоткрылась, и маленькая старушка бесшумно проскользнула внутрь. Кутаясь в черную шаль, Августа Торрес замерла на пороге. В комнате тихо, те, кто был здесь до нее, добрый мальчик и сердитая девочка, уже ушли, но Августа опасалась: а вдруг здесь затаился кто-то еще? Она заметила блестящие глаза, следящие за ней из темноты, – одну, две, три пары. Но это были всего лишь кошки, а кошек можно не бояться.

Удостоверившись, что, кроме нее и кошек, никого нет, Августа двинулась дальше, в соседнюю комнату. Туда, где на огромной кровати лежала добрая женщина. Августа не знала, что случилось, но знала, что доброй женщине сейчас плохо. Вот поэтому Августа и пришла – чтобы отдать доброй женщине то немногое, чем она еще владела.

Она шла медленно, каждый шаг давался с большим трудом. Как тогда, в Гранде-Опера, когда мерзкая Франческа Тасси намазала подошвы ее концертных туфель резиновым клеем – весь второй акт Августе пришлось петь, не сходя с места… И она спела! Спела, черт возьми, так, что зал рукоплескал целый час. Мерзкая Франческа аж захлебнулась от зависти… Нет, нет, нет! Бедная Франческа! Не от зависти она захлебнулась, а в холодных водах северного моря, когда «Атлант» пошел ко дну…

Августа Торрес упрямо продолжала идти. Вот спальня, вот огромная кровать, а вот и добрая женщина. Она спала, но это был плохой, беспокойный сон. Добрая женщина тяжело дышала, ворочалась на кровати, лицо ее блестело от испарины, а глазные яблоки непрерывно двигались под опущенными веками.

Августа прошла дальше и осторожно села на краешек стула у кровати, положив руки на колени. Некоторое время она смотрела на добрую женщину, до тех пор, пока та вдруг не вскрикнула и не вцепилась в простыню. И тогда Августа начала петь.

Она почти не помнила обычных слов, не понимала, зачем и кому они нужны. Но она смогла сохранить множество песен, ибо нет ничего важнее музыки. Августа пела: арии Гризельды из «Короля-Медведя», Фелиции из «Волшебного ларца» и Рамоны из «Похищения подвязки». И все те, кем она была когда-то, стройные благородные красавицы в роскошных платьях, вставали у нее за спиной, клали невидимые руки на ее хрупкие плечи, отдавали ей свои силы. Дыхание доброй женщины становилось ровнее и глубже, пальцы, комкающие простыни, разжались. А Августа Торрес продолжала петь.