Город обратился в лабиринт – пустой, сырой и холодный. Огромные дома с мертвыми глазницами окон выросли до самого неба и дрожали за пеленой дождя. Кривились, преломлялись самым противоестественным образом. Словно бы Этьен волей злого волшебника вдруг оказался внутри неоконченного шедевра Вильгельма Винкерса. Не хватало только свиней; впрочем, если бы за очередным поворотом он увидел бурлящее море из грязных туш, влажных рыл и кривых клыков, он бы не удивился. Испугался бы, но не удивился. Этой ночью возможно что угодно, любые ужасы и чудеса.

Этьен давно потерял счет времени, блуждая по узким проулкам, крошечным улочкам и проходным дворам. Он неплохо ориентировался в городе, даже в запутанных старых кварталах, в которых и днем черт ногу сломит. Но этой ночью город стал другим – тем же самым, но совсем другим. Жутким отражением в кривом зеркале, где правое обернулось левым, а большое – малым. И Этьен метался среди домов, которые казались знакомыми, но на поверку оказывались чужими, чувствуя себя мухой, бьющейся о стекло в бессмысленных попытках найти выход.

Чтобы как-то заглушить тревогу, Этьен пытался сочинять стихи. Для него это был единственный доступный способ поддерживать связь с реальностью – тоненькая паутинка из слов, удерживающая его здесь и сейчас. Он шел и монотонно бубнил под нос:

– Это песенка поэта, заблудившегося где-то, там, где скалятся дома и кругом одна вода, да. Воде нужны круги, в кругах мои шаги[2]…

Это были далеко не лучшие его строчки, но едва ли сейчас он мог сочинить что-то большее. К тому же песенка задавала ритм, и Этьен отдался ему без остатка, впечатывая свои шаги в мерцающие лужи. В туфлях хлюпало, пальцы, должно быть, обратились в сморщенные бледно-синие обрубки, мозоли набухали влажными волдырями, но разве сейчас это имело значение?

– Я люблю одну девицу, не актрису, не певицу, улетевшую, как птица, – там, где плещется вода, не найдешь ее следа… – Этьен запнулся о булыжник и вскрикнул от боли, но все равно продолжил бормотать: – Но по запаху корицы отыщу я ту девицу, подарю я ей свисток – прыг-скок…

Громкий металлический грохот заставил его остановиться. Слова стихли, трусливое сердце пропустило пару ударов, а вдоль позвоночника будто скользнул огромный слизень, оставляя холодный и липкий след. Проклятье! Что это было?! Впрочем, и пары секунд не прошло, как волна страха отступила, и с губ Этьена сорвался истеричный смешок. Вот идиот-то! Нашел чего пугаться. Так греметь и грохотать могла только крышка мусорного бака, упавшая на мостовую. Жалкая железка… Ну и какого лешего она упала?!

Этьен потоптался на месте. И что теперь? Пойти вперед и посмотреть, что случилось? Наверняка ничего особенного. В мире существует миллион причин, по которым падают мусорные баки, и ни одна из них его не касается. Так что правильнее пойти в другую сторону. Сейчас не та ночь, когда стоит потакать своему любопытству.

– Это песенка поэта… Да чтоб его!

Этьен топнул по луже, разбрызгивая холодную воду, и зашагал в сторону, откуда донесся грохот. Скорее всего, причиной шума были городские крысы или бездомные кошки, роющиеся в мусоре в поисках объедков, но вдруг ему повезет и он встретит кого-то, кто укажет ему дорогу?

Идти пришлось недолго. Переулок заканчивался аркой, заложенной кирпичом, так что получилось что-то вроде неглубокой ниши. В ней стояло три ржавых мусорных контейнера, однако отбросов, обломков старой мебели, осколков стекла и прочего хлама оказалось куда больше, и мусор расползающейся кучей вываливался на мостовую. Выглядело так, будто дом стошнило. Людей Этьен не увидел, как, впрочем, не увидел ни крыс, ни кошек. Зато нашел источник грохота – крышку одного из баков, откатившуюся в сторону. Ветром ее, что ли, сорвало? Он пихнул крышку ногой, и та отвратительно заскрипела по булыжникам.

– Эй! – на всякий случай позвал Этьен. – Эй? Есть здесь кто-нибудь?

Он не ждал ответа и не хотел бы его услышать. И совсем не обрадовался, когда из темноты раздалось хриплое ворчание. Этьен тут же отскочил, запнулся и замахал руками, чтобы не упасть.

– Эй? – повторил он, когда удалось восстановить равновесие. Повторил куда тише, чем в первый раз. Все мышцы напряглись, в любой момент он был готов пуститься наутек. – Кто здесь?

Ворчание зазвучало громче – хриплые животные звуки, а затем колеблющаяся тень поднялась над мусорной кучей и замерла. Не крыса и не кошка, а огромная собака, быть может, самая большая псина, которую Этьену когда-либо доводилось видеть. Вовсе не ворчание он слышал, а злобный рык.

Этьен застыл, тараща глаза на то, как собака поднимает голову. Из всех встреч, которые могли произойти этой ночью, эта казалась самой нереальной и в то же время самой жуткой. Бродячий пес… Этьен знал, что стаи бездомных собак живут на окраинах и в кварталах вроде Мон-Флер, но не на этом берегу!

И все же вот он стоит перед ним – крупный, здоровый пес высотой, наверное, с теленка, с тяжелой лобастой головой и блестящими глазами.

Пес снова зарычал. Видимо, на собачьем языке это означало что-то вроде «проваливай отсюда». Этьен и рад был бы воспользоваться этим предложением, да только не смог. Ноги – жалкие веревки – будто приросли к земле. Где-то он слышал, что при встрече с бродячими псами главное – не выказывать страха. Но как это сделать, когда коленки трясутся? И потом Этьен вспомнил еще одно правило: никогда не поворачивайся к собакам спиной и не вздумай бежать. Когда пес видит бегущего человека, у него просыпаются волчьи инстинкты и он бросается в погоню за добычей, а бегают они быстрее человека.

Так они и стояли и смотрели друг на друга, наверное, целую вечность, в которой не существовало ничего, кроме блестящих злобных глаз. Затем пес мотнул головой и опустил морду. У Этьена словно камень с души свалился. Только тогда он понял, что все это время он не смел даже вдохнуть. Еще немного – и упал бы в обморок от недостатка воздуха. Теперь же он глотал его жадно и не мог надышаться. Что теперь? Испытание пройдено, он свободен и может продолжать свой путь? Псу, похоже, было все равно: на Этьена он не смотрел, а вместо этого пытался что-то вытащить из мусорной кучи. Что-то большое и темное… Раздался чавкающий звук.

Зная, что не должен этого делать, Этьен шагнул ближе. Еще ближе. Пес предупреждающе зарычал, и Этьен тут же остановился. Но три удара сердца спустя снова сделал шаг – на этот раз чуть в сторону, чтобы лучше видеть, что же такого нашла эта псина.

В мусорной куче лежало человеческое тело. Серый труп обнаженного мужчины, лица которого Этьен, к счастью, не видел. Но зато он увидел стальную проволоку, стянувшую запястья и лодыжки так, что кожа вокруг почернела, и огромную рану на бедре, откуда чудовищная псина рвала куски мяса. Рвала прямо у него на глазах.

В горле запершило от желчи, Этьен почувствовал, что сейчас его вырвет, и лишь нечеловеческим усилием смог сдержаться. А затем вслед за тошнотой и ужасом от открывшегося зрелища пришли иные чувства: ярость и гнев такой силы, что Этьен чуть не заорал во всю глотку.

Гнев захлестнул его. Кем бы ни был этот мужчина, что бы он ни сделал в этой жизни, он не заслужил того, чтобы его тело лежало в мусорной куче и чтобы его пожирали собаки. Это было… неправильно. Даром что поэт, Этьен не мог подобрать лучшего слова. И он должен был это остановить.

Этьен вспомнил про револьвер. Он никогда из него не стрелял, но сейчас не раздумывая разрядил бы весь барабан в эту мерзкую тварь. Вот только пистолет остался в квартире Вильгельма Винкерса – где-то в другой жизни, в которую нет возврата. Может, бывший друг найдет оружию другое, достойное, применение, а ему придется довольствоваться тем, что есть.

Этьен огляделся, однако на глаза попалась лишь ржавая крышка мусорного бака. Та самая, что и привела его сюда. Что ж, иногда выбирать не приходится. Этьен поднял железный круг, а затем с размаху ударил крышкой по мостовой. От грохота заложило уши, запястья отозвались резкой болью, но своей цели он достиг: пес шарахнулся в сторону и остановился в паре шагов, переводя взгляд с Этьена на мертвеца и обратно. Он не испугался – скорее, был озадачен.

– Пошел прочь! – заорал Этьен. – Сгинь! Проваливай!

Голос заметался среди каменных стен. Пес склонил голову и зарычал, но с места не сдвинулся. Этьен стиснул зубы. Ну уж нет, он нипочем не уступит какой-то шелудивой шавке. Он снова занес крышку и снова ударил по мостовой. Потом еще раз и еще, с каждым новым ударом на полшага приближаясь к собаке. В глубине души он надеялся, что шум, который он поднял, привлечет других людей. Что кто-нибудь придет сюда, хотя бы для того, чтобы прекратить это безобразие. Но окна оставались черными и пустыми, никто не решился выглянуть наружу. Жалкие трусы! В этом проклятом городе нет смысла звать на помощь, рассчитывать можно только на себя.

– Пошла прочь! – Еще один грохочущий удар.

Собака отрывисто рявкнула. Тело ее напряглось, и в какой-то момент – должно быть, когда он подошел слишком близко – она метнулась ему навстречу. В темноте блеснули оскаленные клыки.

Этьен ждал чего-то подобного и все же оказался не готов. И вместо того чтобы встретить псину ответным ударом, как отбивают ракеткой летящий мяч, он отскочил назад и швырнул крышку в собаку. Он даже попал: крышка краем задела пса по хребту и отлетела в сторону. Но едва ли тот это заметил. Не сбавляя темпа, пес развернулся для новой атаки и…

В тот же миг громыхнул выстрел, за ним другой. Пес даже не взвизгнул и грудой рухнул у ног Этьена. Пули попали в голову, размозжив череп; он умер мгновенно. Этьен тупо уставился на мертвую собаку, не понимая, как такое могло случиться. Если бы в чудовище ударила молния, испепелив на месте, Этьен бы и то меньше удивился – по крайней мере, это бы свидетельствовало о вмешательстве высших сил. Но высшие силы, очевидно, избрали другой путь.

– Надо же… Два раза, и оба в яблочко. Не зря, получается, ходил в тир!

Этьен обернулся. За его спиной, широко расставив ноги, стоял невысокий человек в длинном пальто и съехавшей набок шляпе. Этьен не мог разглядеть лица, но ему это было и не нужно. Он узнал его сразу, будто воочию увидел улыбку на круглой добродушной физиономии.

– Вильгельм?!

Этьен сглотнул вставший поперек горла комок. Он не верил в свое спасение, но еще более невероятным оказалось то, откуда оно пришло.

– Так и знал, что это ты, – сказал художник, и в его голосе прозвучала усталость. – Как услышал вопли, сразу подумал: это орет господин Арти.

– Но… Откуда ты здесь?

Этьен замотал головой, отказываясь верить в реальность происходящего.

– Ха… – Вильгельм взмахнул револьвером. – Был в одном заведении, как раз в этом доме, только вход с другой стороны. «Курятник» называется, может, слышал?

– «Курятник»?!

Этьен подскочил на месте. Неужели он был так близко? Если бы на последнем перекрестке он свернул в другую сторону…

– Ясно, – вздохнул Вильгельм. – Значит, слышал.

– Но…

Этьен поджал губы. Первым желанием было броситься бежать, скорее найти вход в этот трижды проклятый «Курятник» и… Однако он остался стоять на месте.

Вильгельм подошел ближе и носком ботинка пихнул мертвую собаку.

– Жуткая тварь. Никогда таких не видел.

– Да, – согласился Этьен. – Я тоже.

– Она ведь могла загрызть тебя до смерти, – продолжил художник. – Или могла заразить тебя бешенством. От бешенства, говорят, умирают.

– Да, я… Спасибо. Получается, ты спас мне жизнь.

Этьен не спускал глаз с лица Вильгельма – бледного, осунувшегося, со впалыми щеками и темными кругами под глазами. На припухлых губах не было даже тени былой улыбки.

– Получается так, – сказал Вильгельм. – Чего только не бывает, а? Зачем ты с ней связался? Просто мимо проходил? За артишоками?

Этьен дернулся.

– Нет! Я… Лучше сам посмотри. – Он отступил в сторону и показал Вильгельму на тело в мусорной куче. И от открывшейся картины глаза художника чуть не выскочили из орбит.

– Вот черт! Кто это?!

– Я не знаю, – сказал Этьен. – Я сначала увидел собаку, а потом подошел поближе, а она…

– Эй! Эй! Держи себя в руках… Черт, черт, черт! Что вообще происходит?!

Этьен пожал плечами.

– Наверное, нужно вызвать жандармов? Кто вообще должен заниматься такими делами?

– Жандармов! – В голосе Вильгельма прозвучала горечь. – Все жандармы сейчас попрятались по жандармским норам, даст бог, только утром вылезут. Черт! Похоже, его пытали…

– И что же делать? – спросил Этьен. – Нельзя же бросить его на помойке и забыть?

– Ты прав: нельзя. – Дулом револьвера Вильгельм поправил шляпу. – Только что мы можем сделать?

– Не знаю. – Этьен пожал плечами. – Перенести его в какое-то другое место?

– И бросить там? Нет, не пойдет… Вот что. У меня есть деньги. Можно заплатить охраннику из «Курятника», пусть позвонит в похоронную контору. Думаю, у этих стервятников по ночам самая работа.

– Да? – Этьен взглянул на мертвеца и поежился. Проклятье… Сейчас ему хватало сил на него смотреть, но он знал, что кара настигнет его после. Он никогда не сможет забыть эти связанные проволокой руки. До самого последнего дня они будут являться ему в ночных кошмарах. И он никогда не сможет простить того, кто сделал такое с живым человеком.

– Наверное, ты прав: так будет лучше.

– Тогда пойдем. У нас мало времени. Или ты собираешься торчать здесь до конца?

– Пойдем? Мало времени? Куда пойдем?

Вильгельм в сердцах топнул по луже.

– В «Курятник», я же тебе сказал. Ты вообще меня слушаешь?

Знакомое слово подействовало на Этьена как ледяной душ. Выдернуло из болота мрачных мыслей и чудовищных образов.

– «Курятник»! Сесиль – она там? Пожалуйста, скажи, что она там. Ты не понимаешь, это все моя мать: она слетела с катушек. Она ее напугала и… А потом я сбежал через окно и, в общем, вот…

Он с тоской и надеждой посмотрел на Вильгельма. Но лицо художника, едва начавшее оживать, вновь обратилось в мертвую маску.

– Ты опоздал, – сказал Вильгельм, глядя на пистолет в своей руке.

– Опоздал? – эхом повторил Этьен. В груди что-то оборвалось, лопнуло, точно воздушный шарик. Ноги подкосились, и Этьен зашатался, чувствуя, что еще немного – и он упадет. – Что случилось?

– Они увезли ее. – Художник сплюнул. – Он увез ее. В большой черной машине.

– Увез? Кто?! Куда он ее увез?!

– Если ты действительно хочешь знать… Это был мавр. Огромный мавр с горящими глазами и… Черт! Дорого бы я заплатил за то, чтобы написать его портрет. Такая фактура…

– Мавр? – безжизненным голосом проговорил Этьен.

Вильгельм отвернулся, уставившись на стену. Этьену хватило ума не спрашивать, каким образом сам Вильгельм оказался в «Курятнике».

– Проклятье! Если бы я только знал, что она там! – с горечью сказал художник. – Но нет же: мне и в голову такое не могло прийти! Я же думал, что она… Ладно, проехали. В общем, я был с одной сарацинкой, хотя никакая она не сарацинка, конечно, а катлинка, просто прикидывается. Короче, вышел я к окну перекурить, смотрю, а там этот мавр сажает Сесиль в машину. Сперва я глазам не поверил, решил, что у меня крыша поехала. Но потом катлинка-сарацинка меня просветила, что ничегошеньки мне не мерещится… Сказала, что Сесиль прискакала к ним посреди ночи и сразу ей такая удача привалила – это она про мавра.

– Удача? – Этьен замотал головой. – Не понимаю.

– А ты пораскинь мозгами, – зло сказал Вильгельм. – Много ты знаешь мавров, разъезжающих на черных машинах? В общем, укатила она, только ее и видели. Ну а потом я услышал твои вопли… Короче, пойдем, нечего зря время терять. У меня большие планы, и тебе не помешает отвлечься. Катлинки, фринки… Деньги не вопрос – я за все плачу.

Этьен сдавил пальцами виски. Слова Вильгельма казались ему бессмысленным набором звуков. Какие еще фринки? При чем здесь деньги? Но все это не имело значения. Главное – понять, что же случилось с Сесиль. Он нутром чуял, что девушка попала в беду, что сейчас она в страшной опасности, но, чтобы помочь ей, он должен разобраться, что именно произошло.

– Какой еще мавр в черной машине? Ты можешь объяснить нормально?

– Только не говори мне, что ты ничего не слышал про Карло.

– Про Карло? Какого…

Вильгельм раздраженно махнул рукой.

– Такого-сякого! Ты вообще в каком мире живешь? Карло – личный камердинер Господина Президента Республики. Говорят, правда, что никакой он не мавр, а туземец с Южных островов, да еще и каннибал в придачу, но знаешь, чего у нас только не говорят. И вообще – плевать. Наша Сесиль запрыгнула туда, куда нам вовек не допрыгнуть. Всё. Можешь забыть о ней. Да что ты вылупился на меня как баран на новые ворота?!

– Сесиль увез людоед?!

– Я не видел, чтобы она сопротивлялась. Сама села в машину, никто ее не тащил.

– В какой стороне река? – перебил его Этьен.

– Там. – Вильгельм указал направление, несколько сбитый с толку. – Эй! Только не говори мне, что ты собрался топиться! Не стоит оно того. Лучше пойдем со мной – горячие фринки и катлинки уже заждались. Утопим свои печали в безудержном распутстве…

– Если река там, – продолжил Этьен, не слушая, о чем говорит художник, – получается, что Президентский Дворец в той стороне. Идти ведь не так далеко, правда?

– Ты что это такое удумал? – Вильгельм попятился.

– Прости. – Этьен тоже отступил. – Я должен идти. Ты прав: времени мало и… Спасибо, что выручил, и удачи тебе с фринками и катлинками, но я должен идти. Может, еще и свидимся, но если нет – прощай. Мне всегда нравились твои картины.

Спрятав руки глубоко в карманах, дрожа, и вовсе не от холода, Этьен зашагал прочь. Однако не успел он сделать и пяти шагов, как Вильгельм его окликнул:

– Стой!

Этьен обернулся.

– Черт! – Вильгельм сорвал с головы шляпу и швырнул ее оземь. Но этого ему показалось мало, и для верности он еще и прыгнул на нее. – Как же я тебя ненавижу, Этьен Арти! Ненавижу! Ну почему ты всегда все портишь?!

Этьен молча пожал плечами. На этот вопрос он не мог ответить. Вильгельм поднял револьвер, большим пальцем крутанул барабан. Пухлые губы скривились в усмешке.

– Четыре пули, – сказал художник. – Самое то, чтобы штурмовать Президентский Дворец. Надеюсь, «Суаре» напечатает мне красивый некролог.