Почти час без перерыва Макс Хенкель глядел на стену. Он смотрел на афишу, на летящую Денизу, смотрел и не видел. Лицо его возлюбленной пропало, обратившись в грубо намалеванную маску. Пропала ее улыбка, глаза утратили блеск, она больше не подмигивала ему, а лишь таращилась в пустоту стеклянными глазами. Хотелось вскочить, сорвать этот идиотский плакат со стены и разорвать на мелкие кусочки. А потом топтать их, топтать и топтать, отдавшись дикой всепоглощающей ярости… Большего Макс сделать не мог, на меньшее был не согласен.

Все эти долгие годы эта белокурая стерва издевалась над ним. Мучила так же, как мучила при жизни: внушала глупую надежду, поддерживала, убеждала, что он занят важным делом, что все у него получится, нужно только потерпеть…

Важным делом?! Да кому нужен его дурацкий мышиный цирк в мире, где творятся такие мерзости? В мире, где среди бела дня бандиты похищают маленьких детей. В мире, где озверевшие от вседозволенности тупые боровы могут безнаказанно убивать и насиловать. В мире, где… Нет! Это не его мир, и он не хотел иметь с ним ничего общего. С него хватит.

Горло сжал спазм. Из глаз не пролилось ни слезинки, но слезы все равно душили его, так что Макс с трудом сглатывал воздух. Как в кабине биплана в крутом пике, из которого не спастись. Сердце болело, словно кто-то сдавил его в кулаке и продолжал давить что есть силы. Вот сейчас оно не выдержит и лопнет, точно гнилой рыбий пузырь, и Макс все ждал, когда же это случится. Скорей бы уже.

В дверь постучали. Макс даже не вздрогнул. Хотелось крикнуть что-нибудь вроде «Уходите все! Оставьте меня в покое!», но у него не хватило сил. Стук повторился, и знакомый голос произнес:

– Макс? Максимилиан? Вы здесь?

Он не ответил, продолжая смотреть на стену. Еще немного – и проглядит в ней дыру.

– Макс? С вами всё в порядке?

Ручка двери повернулась, и на пороге замаячил Филипп Санкре.

– Макс?

Майор заставил себя отвести взгляд, мысленно проклиная себя за то, что не догадался запереть дверь.

– Да, Филипп, проходите. Я в порядке, просто… немного задумался.

Хватит ли сил на вежливую улыбку? Нет, не хватит. Но Макс хотя бы попытался.

Флип вошел в номер, оглядываясь по сторонам. Макс не помнил, бывал ли поэт прежде у него в гостях. Казалось бы: живут в одном доме, давно знакомы и неплохо ладят, но по сути – чужие друг другу люди. Макс никогда не просил Флипа прочитать стихи, Флип никогда не спрашивал его про Летающий Цирк… Кивок за ужином, дежурные пожелания доброго утра – вот и все общение.

– Проходите, располагайтесь. – Макс махнул рукой. – Я бы предложил вам выпить, но боюсь, мне нечего предлагать.

Сердце продолжало болеть и не собиралось успокаиваться.

– Вы не спите, – сказал Флип.

Это был не вопрос, но Макс на него ответил:

– Да. Я мало сплю. В моем возрасте сон – это роскошь, которую не каждый может себе позволить.

Флип рассеянно кивнул.

– Мадам Буше уснула, – сказал он. – Ваши таблетки помогли. Как долго они действуют?

– Зависит от человека, но поскольку у нее нет к ним привыкания, надеюсь, хватит часов на восемь. Бедная женщина. – Макс покачал головой. – Не могу даже представить, как ей сейчас тяжело, а сон – единственное, что мы можем ей предложить.

– Сейчас всем тяжело, – сказал Флип, возможно, несколько грубее, чем допускала вежливость, но Макс притворился, что ничего не заметил. Филипп – добрый юноша, и он не хотел никого обидеть. За его словами стояли та же боль и тот же страх, что сжимали и его сердце. Тем не менее Макс решил сменить тему; говорить сейчас о случившемся, не имея возможности сделать хоть что-то, – глупо, как толочь воду в ступе. Едкую, отравленную воду, способную убить каждого, кто ее коснется.

– А где Клара? Вы же вроде были вместе?

Флип пожал плечами.

– Ушла в свой номер. Сказала, что ей нужно привести себя в порядок. Она собирается на мессу.

В голосе Флипа прозвучала растерянность, словно он не понимал, зачем кому-то вообще ходить на мессу.

– А… Ну да. – Макс закатил глаза. – Она же катлинка, а они все очень религиозные. К тому же она воспитывалась при монастыре… Что ж, это хорошо.

– Хорошо?

– Помощь свыше лишней не бывает.

– Надеюсь, вы правы, – вздохнул Флип. – Сейчас никакая помощь не будет лишней. Даже…

Он не договорил, но Макс его понял и кивнул. Разумеется, он говорил про Гюнтера и его «парней». После жуткой радиопередачи Макс с трудом представлял, как можно вести с ними хоть какие-то дела, но, когда на кону стояла жизнь малышки, тут уже не до принципов. Ради Дафны он согласился бы и на сделку с чертом.

Флип снова огляделся, скользнул взглядом по клетке с мышами, по моделям бипланов, задержался на афише и нахмурился, словно пытался что-то вспомнить, но в итоге махнул рукой.

– Вообще-то, – сказал он, – я зашел к вам по делу.

– Какому же? – Держать лицо, не стонать и не морщиться от боли становилось все труднее.

– Это из-за радио, – признался Флип. – У вас же есть приемник?

Дурацкий вопрос: приемник в деревянном корпусе занимал чуть ли не четверть комнаты, его невозможно было не заметить.

– На самом деле, у меня тоже есть, но я его собирал сам из чего придется, и мощности там недостаточно.

– А! Так вы хотите одолжить мой приемник? – Макс вздохнул. Зачем ему радио, если его не с кем слушать? – Конечно, забирайте, если сможете унести.

Флип оглядел деревянный гроб с торчащими из задней стенки антеннами, бакелитовыми ручками настройки и выпуклой сеткой, прикрывающей динамик. Лак на стенках потрескался и облупился, но все равно было видно, что это хорошая и дорогая вещь. Максу приемник достался по наследству от бывшего сослуживца, сам он и в лучшие годы не мог позволить себе такую роскошь. Он ценил приемник в первую очередь как память об ушедшем друге, но с удивлением понял, что не может вспомнить, как же этого друга звали. Да и лицо его полностью стерлось из памяти… Все, что осталось, – это радио и смутные воспоминания о том, на каком кладбище он похоронил товарища. Когда-то Макс дал зарок навещать могилу каждый месяц. И сколько же лет прошло с тех пор, как он был там в последний раз?

Флип откашлялся в кулак.

– На самом деле, мне не нужен приемник целиком. Я хотел позаимствовать некоторые детали: пару ламп, конденсатор, ну и еще по мелочи. Все это можно купить в любой радиолавке, но все лавки сейчас закрыты.

Макс уставился на Флипа, медленно моргая белесыми ресницами.

– Детали? Зачем?

Крайне странная просьба посреди ночи.

– Хочу пересобрать свой, – сказал Флип. – Усилить его.

– А вы умеете? Я думал, вы поэт. Ну, мне так говорили.

– Одно другому не мешает. – Флип усмехнулся. – Одними рифмами сыт не будешь, а с паяльником я худо-бедно научился обращаться. У моего отца радиомастерская в Натте.

Макс задумался, но блуждающие мысли увели его в неожиданную сторону.

– Так вы из Натта? – сказал он. – Я бывал в вашем городе… давно. Помню только красивый собор с голубыми витражами.

– Его больше нет. – Флип помрачнел лицом. – Когда была Революция, в соборе укрылись королевские драгуны, а другие королевские драгуны расстреляли его из пушек. Я тогда совсем мелкий был – помню только, как мы с другими мальчишками бегали на развалины искать пули, пуговицы со львами и гвардейские пряжки, а однажды нашли чью-то челюсть.

Макс уставился в некую точку над головой Флипа. Собор в Натте… Он вспомнил огромную витражную розу, полосы голубоватого света на спинках скамей, резные мизерикордии, статуи святых в стенных нишах – это и впрямь был красивый собор. А оказывается, уже много лет он существовал лишь в его памяти и нигде больше. Все, что он когда-то любил, все, что хоть как-то задевало его душу, – все исчезало, растворялось… Где? В пустоте?

– Так что с деталями? – напомнил Флип. – Обещаю, потом я все починю и верну на место.

Макс вздрогнул, выныривая из бездны тающих воспоминаний в бездну, где даже воспоминаниям нет места.

– Да, да, конечно, берите все, что вам нужно… Хм… Но если не секрет, почему вы решили заняться этим именно сейчас? Ведь не для того, чтобы отвлечься, я прав?

Флип кивнул.

– Хочу поймать пересмешника, – сказал он. – Эту чертову кукабарру, будь она неладна.

– Поймать кого? А! Вы про жуткое радио? Хм… А вы уверены, что его нужно ловить? Мне показалось, оно и само неплохо справляется с тем, чтобы его услышали. Еще как справляется… Боюсь даже предположить, кто стоит за всем этим и что ему нужно, но полагаю, у него очень мощный передатчик, раз оно пробивается даже на правительственных частотах.

– «Пробивается» – хорошее слово, – кивнул Флип. – Я слышал его трижды, и всякий раз это была новая волна. Оно везде находит лазейки. И да, это правильные вопросы: кто за этим стоит и что ему нужно…

– Вы говорите так, будто знаете на них ответы, – прищурился Макс.

Флип вздохнул.

– Не знаю. Но у меня есть пара мыслей, и я боюсь, как бы они не оказались правдой.

– И что же это за мысли, Филипп? – хрипло проговорил Макс. – Кто же стоит за всем этим и что ему нужно?

– Никто и ничего. – Флип глянул на афишу Денизы. На лбу появились морщины, а тонкие усики задрожали. У поэта был вид человека, который отчаянно и безуспешно пытается поймать ускользающее воспоминание.

– В каком смысле никто и ничего?

– В прямом. Вы что-нибудь слышали про призрачное радио?

Макс отрицательно покачал головой. Призрачное радио? Звучало в духе спиритических теорий, очень популярных некоторое время после войны, но Макс никогда не интересовался такими вещами.

– Сам я с этим явлением не сталкивался, – пустился в объяснения Флип. – Но отец рассказывал, что на мертвых частотах, если все правильно настроить и заглушить белый шум, можно услышать голоса, которых там быть не должно и не может. И не только голоса.

– То есть?

– Отец рассказывал, как однажды он поймал на пустой волне музыку: струнный квартет играл «Реквием» Шанто. Ну, знаете: та-да-дам, там-там-та-дам… Его часто играют на похоронах.

– Звучит жутковато. – Макс поежился, а сам подумал совсем о другой мелодии, которую он также услышал на пустой волне. О «Цирковом танго», любимой песне Денизы.

– Да, – согласился Флип. – Жутковато. Но это только начало. Потом выяснилось, что именно в тот день случилась катастрофа с «Атлантом». И те немногие, что выжили, рассказывали, будто, когда корабль тонул, оркестр, запертый в ресторане, играл «Реквием».

– Я слышал об этом, – кивнул Макс. – Но всегда думал, что это всего лишь красивая легенда. Люди постоянно пытаются сделать смерть красивой, но, как ни старайся, она все равно остается уродливой старухой.

Он потер подбородок; жесткая щетина царапала кожу, как стальная корщетка.

– То есть вы думаете, что эти жуткие радиопередачи на самом деле шуточки привидений?

Макс не смог скрыть разочарования в голосе. Флип не выглядел как человек, который будет верить в подобную потустороннюю чушь. С другой стороны, чужая душа – потемки, а поэты склонны к мистицизму.

– Привидений? – Флип вздрогнул, будто посреди комнаты и в самом деле материализовался призрак. – Нет. Я про другое. Когда я учился в университете, нам читал лекции один профессор… Кравицкий, кажется, его фамилия. Странный тип даже по меркам университетских профессоров. Так вот, этот Кравицкий продвигал теорию о существовании некоего «Пространства Сна», так он это называл, хотя, как я понял, сны имеют ко всему этому опосредованное отношение. Не причина, а следствие.

Флип замолчал, косясь на Денизу, парящую в нарисованном свете прожекторов. Макс тоже обернулся к афише, страшась вновь увидеть пустое лицо куклы. Но нет: его небесный ангел снова ему улыбался. Пусть едва заметно, пусть он все это выдумал, но она улыбалась. Макс приветствовал ее возвращение легким кивком, а Флип продолжил:

– Я всего пару раз побывал на лекциях у этого Кравицкого, да и то случайно: прятался от одного парня, которому задолжал денег. Наверняка я что-то не так понял, но в общих чертах… Это пространство что-то вроде электрического или магнитного поля: мы его не замечаем, но оно существует повсюду и пронизывает всё и вся. Только в основе его не электричество или магнетизм, а информация в самом широком смысле. Знания, идеи, образы, чувства, видения, страхи, сказки, истории – вот из них оно и формируется.

– Любопытная идея, – согласился Макс. – Но что из этого следует?

– Смотрите. Как я уже сказал, это пространство сна пронизывает всё и вся. Мы находимся внутри него, как рыбы в море… Нет, не совсем удачное сравнение. Радио – будет лучше. Каждый человек – это приемник и передатчик в одном лице. Мы одновременно и существуем в этом пространстве, и создаем его, наполняем его и приводим в движение. Один мой друг, кстати, очень тонко это чувствует, он даже пытался строить на основе этого новую поэзию.

Макс слушал его, но бо́льшая часть сказанного от него ускользала. Флип говорил путано, но с жаром. Макс же смотрел на него и изо всех сил пытался не морщиться от боли.

Мысль, которую пытался донести этот юноша – что все в мире связано и переплетено некими невидимыми нитями, неким общим пространством, – завораживала и пугала. Флип сказал, что каждый человек и передатчик, и приемник, но как отличить одно от другого? Как понять, что твои мысли – это и в самом деле твои мысли, а не порождения бессмысленного пространства, лишенного и разума, и души?

– Я все равно не понимаю, при чем здесь радио, которое мы слышали? – спросил Макс. – Все эти странные передачи, этот жуткий смех…

– Смотрите, что я подумал. – Флип всплеснул руками. – Когда мы делаем наши радиопередачи, посылаем сообщения и тому подобное, мы воздействуем на это пространство. Однако логично предположить, что это может работать в обе стороны? И некая информация из этого поля может преобразовываться в радиоволны. Допустим, где-то происходит мощный выброс информации, можно же допустить, что, пройдя через Пространство Сна, она преломляется, как свет, проходя через призму, и превращается в радиоволну? Мощный, как последний концерт оркестра на тонущем корабле… Или как чувства девочки, убитой озверевшими бандитами в собственном доме.

Голос его задрожал от злости. Макс поднял глаза к потолку.

– Если вы правы, дорогой Филипп, – сказал он устало, – то все радиоприемники должны вопить не переставая.

Флип ощерился.

– Возможно, они и вопят. То, что мы слышали, – это лишь самые сильные пробои, но если попытаться перенастроить приемник… Вот это я и хочу попробовать.

Макс продолжал разглядывать желтые подтеки на потолке. Странно, но он никогда прежде не замечал, что узор из шелушащихся пятен штукатурки напоминает силуэт огромной многозубой рыбы с горящей лампочкой в распахнутой пасти. Как будто эта рыба – чудовищный Левиафан – вознамерилась проглотить само солнце.

– Знаете, Филипп, – сказал он, – пожалуй, это самая сумасшедшая идея, которую мне доводилось слышать. Но это не значит, что она неверна.

– На самом деле, – вздохнул Флип, – не такая она и новая. Что-то подобное можно найти даже в сказках. Слышали историю про костяную дудочку?

Макс покачал головой.

– Один из расхожих сказочных сюжетов, – пустился в объяснения Флип. – Обычно по сюжету сказки кого-то убивают и прячут тело, а потом какой-нибудь пастух находит косточку и делает из нее флейту. И как только он начинает на ней играть, дудочка изобличает преступников. Конечно, аналогия не совсем корректна, но идея та же самая.

– Идея, что правда всегда стремится выйти наружу? – Макс вздохнул. – Ох… Вы идеалист, Филипп, но это хорошо. В вашем возрасте нельзя иначе.

Флип поджал губы.

– Я не знаю, что именно стремится выйти наружу, – сказал он. – Но такое чувство, что что-то и в самом деле лезет… Меня не покидает ощущение, будто где-то там, в этом Пространстве Сна, что-то сломалось. И теперь его корежит и корчит. Стихи творятся странными, а сны и того хуже, а это верная примета, что в мире что-то разладилось.

– Знаете, Филипп, кажется, я понимаю, о чем вы. Это чувство, будто что-то пошло не так, – я очень хорошо его помню, такое невозможно забыть. И знаете, когда я испытывал его в последний раз?

– Догадываюсь, – ответил Флип. – Перед Революцией?

– Я хорошо помню, как проснулся посреди ночи от такой сильной тревоги, что не мог ни вдохнуть, ни пошевелиться. Я думал, виной тому обычный дурной сон, а сны мне снились самые дурные, и только потом узнал, что именно той ночью убили короля.

– Да уж. – Флип взъерошил волосы. – Тревога? Да… Но не только. У меня такое чувство, будто у меня на глазах мир сходит с ума. Радостно и весело катится в пропасть, а я ничего не могу с этим поделать. Понимаю, что должен сделать хоть что-то, но не могу. Видели когда-нибудь, как птица пытается лететь против сильного ветра? Вот такой птицей я себя и чувствую: нельзя не бороться, иначе тебя переломает и расшибет о землю, но и сил справиться со стихией тоже нет. Чтобы лететь, птица должна увидеть ветер, если вы понимаете, о чем я.

Флип рубанул ладонью воздух. Макс вздрогнул от резкого движения и опустил взгляд. Оно и к лучшему: он так долго смотрел на Левиафана на потолке, что ему стало казаться, будто воображаемое чудовище оживает, начинает шевелить плавниками и бить хвостом.

– Искать ответы нужно там, где их можно найти. Может, имеет смысл поговорить с этим Кравицким? – предложил Макс. – Если вы правы и это радио и в самом деле порождение Пространства Сна, то ваш профессор должен что-то об этом знать. Университет отсюда недалеко…

– Не выйдет. Из университета его давно турнули, чуть ли не со скандалом. Он ставил какие-то эксперименты, сомнительные с этической точки зрения. Не знаю подробностей, но, кажется, одна из студенток сошла с ума и кого-то зарезала. Бедняжку поместили в клинику, а вот что стало с профессором – понятия не имею.

– Да, незадача… – Макс нахмурился. – Кравицкий? Где я мог слышать эту фамилию?

Он привстал, разминая двумя пальцами переносицу, будто это помогало блуждающим мыслям собраться в одном месте.

– Не знаю, – пожал плечами Флип. – Возможно, случай со студенткой попал в газеты, хотя мне казалось, дело замяли.

– Нет, нет. Что-то другое… Вот только что?..

Мысль скользила совсем рядом, манила блуждающим огоньком. Он обвел взглядом комнату и остановился на обшарпанном секретере, в котором хранил документы и лекарства.

– Сейчас, сейчас… – Опираясь на подлокотники кресла, Макс заставил себя подняться. Кровь прилила к голове, и на мгновение комната вместе со всей мебелью, афишей, клеткой с мышами, Филиппом и радиоприемником закружилась в темпе «Циркового танго». Мелькнула мысль, что сейчас он упадет и уже не сможет больше подняться. Но он устоял: старое дерево зачастую самое крепкое.

Шаркая по полу, Макс двинулся к секретеру. Короткий путь, всего несколько шагов, но каждый из этих шагов отнимал столько сил, будто майор карабкался по отвесной скале в катлинских горах… Но одной рукой отнимал, а другой давал. Оказалось, достаточно сделать шаг, чтобы понять, что он в состоянии сделать еще один, а потом еще, и вот бледная, в старческих пятнах рука легла на латунную ручку в виде ракушки, и Макс открыл дверцу секретера. Даже если бы он пешком добрался до Северного полюса, едва ли он испытывал бы бо́льшую гордость.

На пол посыпались бумаги: старые счета, письма в военное министерство, несколько запечатанных конвертов – письма старым товарищам, вернувшиеся непрочитанными, – и почерневшая за долгие годы медаль… Он не стал поднимать это барахло. Макса интересовала жестяная банка из-под печенья, в которой он хранил таблетки.

– Сейчас, сейчас…

Макс вытащил из жестянки флакон темно-янтарного стекла с криво наклеенной этикеткой. В жестянке среди прочего лежали таблетки, которые могли бы успокоить и охладить его сердце, но их осталось слишком мало, и Макс решил поберечь лекарства на тот случай, если боль станет совсем невыносимой. А пока у него есть силы терпеть.

– Вот… – Макс встряхнул флаконом, на дне со стуком перекатывались с полдюжины пилюль. – Знал же, что слышал эту фамилию.

Он ткнул пальцем в этикетку и прочитал вслух:

– «Крепкосон» – уникальные снотворные пилюли, разработанные по рецепту профессора А. Кравицкого. Решение всех проблем со сном. Спите долго, спите крепко…

– «Крепкосон»? – Флип потянул себя за ус. – Погодите… А разве это не те таблетки, которые мы дали мадам Буше?