Марина Мнишек, брошенная своим царственным супругом, металась по дворцу до тех пор, пока не нашла пристанище и укрытие в комнате одной из своих фрейлин. Потом по Москве ходило великое множество слухов о ее спасении. Люди поговаривали, что невысокая и худенькая царица спряталась под широченной юбкой своей толстой гофмейстерины. Та якобы вывела ее из дворца. Она была в простой одежде, смешалась с московским народом, так и дошла до польского подворья.

Однако были и другие слухи. Когда в помещение фрейлин ворвались мятежники, их пытался защитить молодой паж царицы Ян Осмульский, вооруженный палашом, но был быстро зарублен саблями. Бунтовщики стали спрашивать, где Марина. Она в затрапезном наряде стояла среди фрейлин, но они не указали на нее.

Это вызвало бурный гнев мятежников. Они начали допросы о Марине с угроз и оскорблений, а закончили это лихое дело изнасилованием всех подряд фрейлин, не желавших выдавать свою госпожу. Об этом говорит в своих записках немец Конрад Буссов.

Но когда на половине фрейлин появились знатные заговорщики, они прервали это форменное безобразие, учиненное над женщинами. Бояре якобы вывели Марину Мнишек из этого помещения, заперли в соседней комнате и выставили у двери вооруженный караул. Потом они каким-то образом доставили царицу, сильно испуганную, то ли пострадавшую, то ли нет, в руки польских послов и ее отца Юрия Мнишека.

В день страшного мятежа горожане долго громили дома, заранее помеченные особыми знаками, в которых жили поляки, гости на свадьбе царя и царицы. Погибли больше двадцати знатных шляхтичей, около полутысячи их слуг и оруженосцев. На излете мятежа, уже после расправы над Лжедмитрием, руководители заговора во главе с Василием Шуйским направили отряды стрельцов, подчинившиеся им, для защиты домов, занятых самыми знатными поляками. В первую очередь это касалось посла Гонсевского, магнатов Мнишека и Вишневецкого.

Потом польские послы и вельможные паны громко и гневно возмущались этими убийствами и погромами, однако думные бояре в ответ не нашли ничего лучшего, как обвинить во всех этих страшных бедах короля Сигизмунда Третьего. Дескать, по его наущению самозванец пошел войной на Москву и оказался на царском престоле. Услышав такое, послы дерзко напомнили боярам, что их король и сенаторы сейма были против помощи московскому царю, которого поддерживал только его будущий тесть Юрий Мнишек, вкладывая в его поход большие средства. А еще царю способствовали сами нерадивые московские бояре. У столичных вельмож отвалились челюсти, до неузнаваемости изменились лица, когда послы зачитали им вердикт, составленный магнатами и высокородной шляхтой.

По мнению Эдварда Радзинского, его содержание было примерно следующим:

«Это вы перед ним, царем Дмитрием, благоговели. Мы собственными глазами видели, как вы в этой самой палате рассуждали с ним о делах государственных и не изъявляли ни малейшего сомнения в его сане… Не мы, поляки, а вы – русские – признали этого бродягу царем… вы его встречали хлебом-солью, привели в столицу… вы его короновали, и вы же его убили… Вы начали и вы кончили… так не лучше ли вам смолчать и не винить других?.. За что же вы убивали наших братьев?! Они не воевали с вами, но помогали вашему Лжедмитрию… И доколе вы будете вопреки праву международному удерживать нас, вы с вашим новым царем останетесь виновниками кровопролития».

Ключевые слова этого текста стояли в самом его конце. Поляки уведомляли нового царя, которого еще не было на русском троне, о том, что никогда не простят ему кровопролития. Шуйскому аукнутся и убийства, и унижения поляков в Москве. В словах этого вердикта бояре услышали явную угрозу себе. Посему на случай новых осложнений с королем и магнатами они решили сделать всех поляков заложниками, держать под стражей послов, Марину Мнишек, ее отца Юрия, шляхтичей и их слуг, оставшихся в живых. В довершение всего заговорщики сочли необходимым восстановить попранную справедливость – отобрать у иноземцев все драгоценности, подаренные им самозванцем Лжедмитрием, чтобы никому более неповадно было разевать рот на чужой каравай.

После убийства Лжедмитрия в Москве наступило недолгое безвластие. На престол могли претендовать десятки князей из знаменитых родов Рюриковичей и Гедиминовичей. Главными кандидатами были первые думные бояре Василий Шуйский, Федор Мстиславский и Василий Голицын.

Ивану Никитичу Романову по прозвищу Каша не светило ровным счетом ничего. Он от всей души благодарил Господа Бога за то, что внял-таки совету брата Филарета, не стал доносить Лжедмитрию на главных заговорщиков Шуйского и Голицына. Но хитромудрый Каша все же успел поучаствовать в дворцовом перевороте. Узнав об убийстве Лжедмитрия, он через час-другой с несколькими десятками дворян, верных ему, въехал в Кремль и присоединился к победителям в мятеже.

Митрополит Филарет весь этот день, 17 мая, намеренно не выходил из своей московской резиденции и никого не принимал. Он всем своим видом показывал, что суетные мирские дела, всякие там боярские заговоры и перевороты, его уже давно не интересуют.

Бояре Голицын, Мстиславский, Куракин и другие сильные конкуренты Василия Шуйского решили на следующий день после восстания собрать утром народ на Красной площади, чтобы на место карманного патриарха Лжедмитрия предателя Игнатия поставить другого священнослужителя, человека, достойного этого высочайшего духовного сана, а потом на Земском соборе под его руководством избрать нового царя. Шуйский и его сторонники понимали, что победа на соборе будет проблематичной, потому и решили действовать на опережение. Заранее была составлена крестоцеловальная запись царя Василия Четвертого Шуйского.

Она не так уж и велика:

«Божиею милостью мы, великий государь царь и великий князь Василий Иванович всея Русии, щедротами и человеколюбием славимаго Бога и за молением всего освященного собора, и по челобитью и прошению всего православного христианства, учинилися есьмя во отчине прародителей наших, на Российском государстве царем и великим князем, егоже дарова Бог прародителю нашему Рюрику, иже бе от Римскаго кесаря, и потом многими леты и до прародителя нашего Александра Ярославича Невского на сем Российском государстве быша прародители мои, и посем на суздалской удел разделишась, не отнятием и не от неволи, но по родству, якоже обыкли болшая братия на болшие места седати. И ныне мы, великий государь, будучи на престоле Российского царствия, хотим того, чтобы православное християнство было нашим царским добро-опасным правительством и в тишине, и в покое, и во благоденствии.

И позволил есми яз, царь и великий князь Василий Иванович всея Русии, целовати крест на том, что мне, великому государю, всякого человека, не осудя истинным судом з бояры своими, смерти не предати, и вотчин, и дворов, и животов у братии их, и у жен и у детей не отъимати, будет которые с ними в мысли не были, также и у гостей, и у торговых, и у черных людей, хотя которой по суду и по сыску доидет и до смертные вина, и после их у жен и у детей дворов и лавок, и животов не отъимати, будут они с ними в той вине неповинны; да и доводов ложных мне, великому государю не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи, чтоб в том православное христианство без вины не гибло; а кто на кого солжет, и, сыскав, того казнити, смотря по вине того: что был взвел неподелно, тем сам осудится.

И на том на всем, что в сей записи написано, яз, царь и великий князь Василий Иванович всея Русии, целую крест всем православным християнам, что мне, их жалуя, судити истинным праведным судом и без вины ни на кого опалы своея не класти, и недругам никому в неправде не подавати, и от всякого насильства оберегати».

В этом документе подчеркнуто происхождение Шуйского аж от «бывшего от кесаря римского», но куда важнее другое. Он обязуется никого не казнить без суда и не отбирать имущество у жен и детей преступников. Надо сразу сказать, что это ему не помогло. Василий Иванович правил недолго.

В 6 часов утра 19 мая на Красной площади собралась великая толпа – духовенство, бояре, дворяне, купцы, ремесленники, голь перекатная – для всенародного определения патриарха вместо свергнутого грека Игнатия. Он должен будет встать во главе временного правления страны, организовать и провести выборы царя.

И вдруг сотни, тысячи людей разом закричали, что государь куда важнее патриарха.

– Хотим на престол Василия Ивановича Шуйского!

– Не надо нам никаких советов по выборам царя!

– Где Москва царя Шуйского, там и все Русское государство!

– Шуйский – ревнитель православной веры!

– Патриарха царь Шуйский определит!

Таким вот образом князь Василий Иванович Шуйский и стал великим государем. Он был избран даже не всеми московскими горожанами, а только своими сторонниками, которые лихо драли глотки на Красной площади.

Шуйский был торжественно введен в Успенский собор, где митрополит Пафнутий, очевидно, по согласованию с Филаретом, нарек его на царство Московское. После благословения была оглашена та самая крестоцеловальная запись. Многих жителей столицы поразило деление власти царя «з бояры своими». Народ говорил, что прежде в Московском государстве такого не было.

Митрополит Пафнутий отслужил торжественный молебен, и князь Шуйский стал официально считаться царем. В народе же он получил презрительное прозвище «полуцарь» за разделение власти с боярами и за откровенную ложь в грамотах, выпущенных им. В одной из них он пугал людей страшилкой про самозванца, намеревавшегося будто бы перебить всех бояр, а народ перевести в латинскую веру. В другой заявил, что его возвел на трон освященный собор.

После восшествия Шуйского на престол репрессий не последовало, если не считать почетных ссылок самых рьяных сторонников самозванца с понижением их социального статуса. Князь Мосальский был отправлен воеводой в Корелу, Богдан Бельский – в Казань, заместителем боярина Морозова. Думный дьяк Афанасий Власьев поехал из Москвы в далекую Уфу. Михаила Салтыкова по прозвищу Кривой Шуйский сперва выслал в Ивангород, но вскоре назначил его воеводой в крепости Орешек.

Своеобразно разделался «полуцарь» Василий Шуйский с Михаилом Молчановым. Он прознал, что Молчанов при дворе Лжедмитрия занимался чернокнижием, и по подсказке бояр распорядился бить его кнутом. За этой экзекуцией наблюдали многие родители и родственники девиц, опозоренных им и Лжедмитрием, насильно схваченных на улицах для плотских утех в царском дворце, в том числе и дьяк Карпов. Молчанова можно было бы заточить в темнице, но Шуйский по совету боярина Ивана Романова не стал этого делать. Любимец самозванца, спина которого была основательно исполосована кнутом, с несколькими своими сторонниками тайно ушел за границу.

Московское царство не могло существовать при пустующем патриаршем престоле, да и лукавому хитромудрому государю срочно понадобился свой человек на этом более чем важном месте. Можно было бы вернуть в Москву из Старицкого монастыря опального Иова, как хотело большинство духовенства, но против этой кандидатуры тайно выступил сам Шуйский. Он желал провести на должность первосвященника митрополита Коломенского Пафнутия либо Казанского – Гермогена.

Многие бояре, недовольные Шуйским, и ряд церковных иерархов неожиданно захотели возвести в высший духовный сан митрополита Ростовского Филарета. Почему-то многих из них не удивляло и не смущало то обстоятельство, что всего лишь год назад он был простым монахом во второстепенной обители, да и в делах религиозных ничем и никак себя не проявил. «Полуцарь» был неприятно поражен значительным давлением бояр и духовенства, во главе которых стоял брат Филарета Иван Романов по прозвищу Каша.

Шуйскому пришлось признать свое поражение в этом деле и уступить. Филарет был всенародно объявлен патриархом. Однако церемонию его возведения в сан новый государь сумел отложить. Ради этого он придумал хитроумную комбинацию – предложил перенести останки царевича Дмитрия из Углича в Москву и канонизировать его. Заняться этим новый самодержец поручил Филарету. Ясное дело, у гроба трагически погибшего ребенка непременно произойдут великие чудеса. Церковь объявит царевича святым. Рядом с его мощами сразу же будут проведены официальное венчание на царство Шуйского и возведение Филарета на патриарший престол.

А еще «полуцарю» почему-то захотелось призвать к покаянию народ московский за убийство несчастного отрока, царя Федора Борисовича Годунова и его матери царицы Марии Григорьевны. Шуйский решил с почетом перезахоронить семью Годуновых в Троице-Сергиевой лавре, в родовом склепе.

Зачем это ему понадобилось? Он хотел как-то изменить впечатление москвичей от худых дел, творящихся в столице, обратиться непосредственно к душе народа. Ведь ни в чем не повинный шестнадцатилетний царь Федор Годунов погиб через месяц с небольшим после своего восшествия на престол. Раньше русские далекие области верили Москве, беспрекословно признавали каждое слово, прозвучавшее в столице из уст думных дьяков, бояр, тем более с престола.

А тут череда трагедий и потрясений. Юный царь Федор убит через чародейство Лжедмитрия. Жители столицы должны признаться в том, что самозванец прельстил их бесовским помрачением. Как тут не покаяться народу вместе со своим новым правителем?

А ведь это был только разгар Смуты. Такой пожар нельзя было погасить престольным и народным покаянием.

За гробами несчастного семейства Годуновых ехала в закрытой карете инокиня Ксения. Она проклинала и Лжедмитрия, сделавшего ее наложницей, и знать, предавшую ее отца Бориса и брата Федора, сведшую всю их семью в могилу, бросившую в преисподнюю. Ей предстояло еще много пережить в пожаре Смуты, на ее излете увидеть зарождение новой династии, избрание Михаила Романова царем и умереть безвестной монахиней в 1622 году.