Заметим, что на свадьбе правящей четы и коронации царицы присутствовали митрополит Ростовский Филарет и думный боярин Иван Романов по прозвищу Каша, каждый согласно своему чину и положению, а также десятилетний стольник Миша Романов. Тот крепко держался за своего дядьку Ивана, несколько лет жил в его имении, расположенном в Клинах, а теперь оказался при дворе царя Дмитрия. Никто и никогда еще в Русском государстве не получал чин стольника в таком юном возрасте. А Миша удостоился расположения от государя аж в девять лет. Иван Каша надеялся встать во главе думы, а митрополит Филарет спал и видел себя патриархом на месте слабого и безвольного грека Игнатия.

Перед самым венчанием Марины у Лжедмитрия возник конфликт с митрополитом Казанским Гермогеном и епископом Коломенским Иосифом. Они поддерживали Василия Шуйского, требовали вторичного крещения невесты, якобы так и не отрекшейся от латинской веры. Самозванец сумел осадить этих владык, отправил их в ссылку, оказавшуюся краткосрочной. Тогда Филарет помог Лжедмитрию хотя бы тем, что не выступил в защиту опальных архиереев, помог царю спустить вопрос о вторичном крещении царицы на тормозах.

Однако этот умный и проницательный человек лучше многих священников понимал, что брак Лжедмитрия с полячкой Мариной Мнишек, заключенный вопреки воле думы и большинства духовенства, окончательно осложнит ситуацию на престоле, да и во всем Московском государстве. Ведь до Филарета доходили разговоры горожан о том, что царь, спутавшийся с латинянкой, не настоящий природный, а поганый. Он не православный человек, потому как не праздновал Николу вешнего девятого мая, не усерден в посещении церквей, неправильно прикладывается к святым иконам, ест нечистую пищу, не соблюдает пост.

Филарет и его младший брат Иван Каша прямо на свадьбе в укромном уголке держали совет, решали, рассказывать ли Лжедмитрию о крупном заговоре против него, организованном братьями Шуйскими и Голицыными, Куракиным, Татищевым, Татевым, другими сановниками. Заговорщикам удалось привлечь на свою сторону новгородских и псковских воинов, расквартированных на окраине столицы. Царь хотел отправить их на южные границы для скорой войны с Турцией. Ивану Романову стало известно, что на совещании заговорщиков шла речь о большой опасности государству от царя-самозванца, преданного полякам и папе, желающим втравить Москву в кровопролитную войну с турецким султаном. Шуйский еще раз прилюдно покаялся в том, что признал самозванца истинным царевичем Дмитрием только для того, чтобы избавиться от ненавистного Годунова. Был определен день выступления против Лжедмитрия. Заговорщики не без основания считали, что за него выступят от силы несколько сотен человек, в основном поляков, которые живут в разных местах. Всех их можно будет перерезать едва ли не поодиночке, без особого труда и потерь.

– Что будем делать, брат? – спросил Иван Каша Филарета. – Спасем нашего благодетеля, предупредим его о скором выступлении Шуйских? Или смолчим в тряпочку?

Филарет помедлил с ответом, собрался с мыслями, пожевал губами и сказал как-то отстраненно:

– Будем наблюдать и не высовываться. Посмотрим, чья возьмет. Совсем не очевидно, что верх одержат Шуйские.

– Василий никак не может смириться с унижением на соборе, – прошепелявил Каша. – Милость царя – позор для Шуйского, втайне мечтающего о троне.

– То обстоятельство, что власть еще не в руках Шуйских, всегда давало нам, Романовым, простор для маневра, – проговорил Филарет, тяжело вздохнул и продолжил: – Теперь, при самозванце, мы как-то возвысились, воспрянули духом. А вот при Шуйских на престоле нам придется выдумывать второго Лжедмитрия. Только опираться при этом мы будем уже не на Сапегу и Вишневецкого, а на какие-то новые силы, пока еще темные, неизвестные. Но и Лжедмитрию помогать сейчас нам невыгодно. Пусть сам выкарабкивается, если сможет, побеждает Шуйских без нашей поддержки. Узнает князь Василий, что мы в решающий момент протянули самозванцу руку спасения, рассказали ему о предательстве новгородцев и псковичей, так после своей победы всех нас, Романовых, дерьмо заставит жрать, в один день по ссылкам и могилам рассует.

– А что же тогда делать, брат?

– Будем наблюдать со стороны, Иван, не высовываясь, выжидая, затаившись, выигрывая время, чтобы тебя или моего сына-стольника на престол возвести.

– Но стольнику-то нашему сейчас всего десять лет. Мал он еще.

– Вижу, Иван, что самому тебе хочется прыгнуть на престол, но не суетись, выжидай. Поспешность, Иван, нужна только при ловле блох. Все в наших руках. Мы либо тебя под старость лет возведем, либо все же стольника нашего. Главное, чтобы трон достался нам. В самый разгар Смуты, учиненной нами, или потом, на ее излете, – это уже как Господь Бог определит. А теперь мы с тобой наблюдаем и не высовываемся. Это понятно?

– Понятно, брат. Доносить всегда невкусно, как многим кажется.

– Мы, Романовы, не доносчики, – сказал Филарет, жестом показывая, что разговор закончен, решение принято, они умывают руки. – Такие персоны будут нужны нам потом, чтобы крепить Русское государство и жестоко наказывать изменников, целовавших нам крест и предавших нас.

15 мая Петру Басманову было донесено, что затевается большой заговор бояр. Во главе его стоит Василий Шуйский. Иван Романов не сообщил об этом царю, Филарет одернул его, а вот Басманов тут же прибежал во дворец. Он сказал государю, что заговорщики обозначают особыми знаками дома, которые заняли поляки, чтобы их уничтожить, не позволить прийти на помощь царю. Изменники склонили к мятежу против венценосца Дмитрия Ивановича новгородцев с псковичами, размещенных на окраине Москвы. В день бунта заговорщики откроют все тюрьмы и вручат преступникам мечи и топоры. Мол, выходите на волю и бейте поляков.

– Не верю доносчикам! – пылко воскликнул Лжедмитрий. – Не потерплю их в моем государстве и докажу это на деле. Народ меня уважает и любит. Петр, завтра ты мне приведешь тех негодяев, которые сообщили тебе эту ложь, и я прикажу их судить, возможно, казнить!

– Как бы они, мятежники, нас самих не казнили, государь.

– Не посмеют и не успеют. Мы их опередим, раз они сами казни жаждут, твоими устами лгут мне, своему истинному природному государю!

– А как же твое обещание, данное при восшествии на престол, государь – не казнить, не проливать христианской крови?

– Я действительно не желаю проливать христианской крови, – гордо сказал царь. – Мои верные люди уничтожат наглых изменников своей волей, без моего желания и повеления.

– Блажен тот, кто искренне верует в свои заблуждения, – еле слышно произнес Басманов, тут же повысил голос и добавил: – Я буду с тобой до конца. Хватит бегать от одного государя к другому. Годунов верил мне, дал чин боярина, выделил меня, а я предал его.

– Жалеешь об этом, Петр?

– Если честно, то жалею. Но тебя, государь не предам. Жутко, невмоготу изменять многажды.

– И на том спасибо, Петр.

– Если какой мятеж случится, большая или малая замятня, я буду с тобой. Коли придется, встанем спина к спине и будем драться до последней капли крови.

– Не будем о грустном. Давай веселиться, пока можем, – ободрил самозванец душевного друга, соратника по плотским боям. – Пойдем, Петр! Музыка играет, призывает никогда никому не сдаваться, самим распоряжаться своей жизнью до самой последней ее минуты.

На следующий день охранники-немцы сообщили царю, пьяному от вина и плотских утех, что в городе готовится мятеж, творится что-то неладное. Какие-то люди донесли этим иноземцам, что бояре-заговорщики готовы открыть тюрьмы, вооружить заключенных мечами и натравить их на государя. А вдруг взбунтуются регулярные войска, новгородцы и псковичи? Однако самозванец продолжал испытывать судьбу. Он с не понятным никому легкомыслием снова не верил в мятеж, не придал значения слухам и опасным событиям, продолжал веселиться совершенно беспечно и радостно.

Где-то в три или четыре часа утра 17 мая 1606 года, когда Лжедмитрий, его польские гости и близкие соратники предавались сладкому пьяному сну, вдруг неожиданно ударил набат во всех московских церквях. Тысячи горожан схватили ружья, копья, мечи, топоры, дубины и устремились к дворцу. Василий Шуйский был опытным, весьма умелым провокатором. Он знал, что колокольный трезвон мигом поднимет людей с постелей.

А провокаторы помельче, обученные Шуйскими и другими мятежниками, кричали народу:

– Иноземцы собираются убить нашего царя и верных ему бояр! Бей литву и поляков! – Они показывали на дома, занятые гостями, приехавшими на свадьбу самозванца, заранее отмеченные особыми знаками. – Насмерть их всех до единого, чтоб неповадно было на природного русского государя покушаться.

Вооруженный бестолковый народ кинулся убивать. Москвичи толпами врывались в дома, указанные им, отыскивали поляков и прочих латинян в соседних строениях.

В город вошли отряды новгородских дворян, насчитывающие более тысячи воинов.

– На Кремль! Там засели враги царя. Бейте латинян! – орали на улицах сторонники заговорщиков.

Разношерстная толпа, боевое ядро которой составляли новгородцы, пошла на Кремль и обнаружила, что ворота даже не были заперты. На Красной площади народ поджидали полторы сотни верховых бояр и дворян, организаторов заговора, не собиравшихся щадить легкомысленного и самоуверенного Лжедмитрия, позабывшего приказать запереть на ночь ворота Кремля.

В этот день, оказавшийся для него последним, он задумал устроить военную игру. За Сретенскими воротами Земляного города по его распоряжению был построен деревянный городок, который самозванец собирался брать приступом, на потеху москвичам и своим многочисленным гостям.

Тем временем на Красной площади появился еще один всадник. Это был Василий Шуйский в латах, с православным крестом в одной руке и с мечом в другой. Он и его близкие соратники въехали в Кремль через Спасские ворота. За ними шли новгородские дворяне и случайные люди, а также преступники, освобожденные из открытых тюрем, вооруженные топорами, рогатинами, бердышами.

Все ворота Кремля оказались под контролем мятежников. Среди ближнего окружения Лжедмитрия нашлись люди, переметнувшиеся к заговорщикам. Кто-то из них постарался заранее удалить от его покоев личную охрану. Поблизости не было никого из верных наемников-немцев, которые могли бы оказать сопротивление мятежникам.

Кто предал царя в решающий момент 17 мая 1606 года? Скорее всего, это были князья Голицын и Мосальский, те самые мерзавцы, которым самозванец одиннадцать месяцев назад приказал убить Годуновых. Сиятельные вельможи такого рода всегда держали нос по ветру, вовремя становились на сторону самого сильного претендента на престол.

Князь Василий Мосальский отличался весьма представительным видом. Он вместе с Молчановым устраивал царские кутежи, присутствовал на всех званых и протокольных приемах во дворце, разумеется, был на свадьбе царя и царицы, участвовал в многодневном веселье. Именно его вместе со своим «родным дядей» боярином Михаилом Нагим Лжедмитрий поставил во главе почетного эскорта, встречающего невесту и будущего тестя у границы Московского государства. Самозванец всецело доверял Мосальскому, которому дал шутейное прозвище Черномазый. Он знал, что многие отцы и матери прятали от него своих юных дочерей, предварительно вымазав сажей их лица до неузнаваемости.

Не так уж и важно, кто именно первым предал самозванца, Мосальский или Голицын. Не исключено, что они сделали это вместе. Оба негодяя имели право удалять и менять царскую охрану, отдавать ей распоряжения волей беспечного самодержца, чтобы не беспокоить его житейскими мелочами, не отвлекать от неотложных, крайне важных государственных дел.

Ни одно лихое дело историки потом не назовут мятежом, если оно закончилось победой. На сей раз народ восстал против самозванца, да еще и самого настоящего еретика. Именно это верное слово, подходящее для возбуждения москвичей, искал на ощупь подслеповатый вельможа, не обладавший достоинствами полководца, и совершенно случайно нашел его, когда приблизился к Успенскому собору. Он почему-то вспомнил, что именно 17 мая, ровно 14 лет назад, в Угличе случайно погиб царевич Дмитрий. Сегодня та же участь постигнет самозванца, присвоившего его имя, волею судьбы лишится жизни Лжедмитрий, самый настоящий, неподдельный еретик.

Василий Шуйский сошел с коня, приложился к образу Владимирской Богоматери и воскликнул:

– Во имя Божие идите смертным боем на злого еретика!

Вооруженная толпа окружила царский дворец. Шум разбудил Лжедмитрия, спавшего в своей опочивальне вместе с Мариной. В соседней комнате находился боярин Басманов, охранявший царские покои. Он услышал шум толпы, истошные крики служителей «Пожар!», сообщил царю и царице, где-то в Москве что-то горит, тем немного успокоил и окончательно разбудил их.

Но крики за окнами дворца не смолкали, а усиливались. Лжедмитрий быстро оделся и послал Басманова разведать, узнать, что все это значит. Боярин вышел на крыльцо и увидел вокруг себя разъяренную вооруженную толпу.

Народ кричал:

– Выдай нам еретика!

– Отдай нечестивого самозванца!

– Смерть еретику!

Басманов с ужасом угадал знакомые голоса бояр-заговорщиков, возбуждавшие толпу идти на приступ. Сомневаться в измене вельмож и опасном мятеже уже было нельзя.

Басманов бросился назад, к царю и царице, на бегу приказал немногочисленным стражникам, верным государю, запереть дверь и ни под коим видом не пускать мятежников во дворец.

Он в отчаянии вбежал в царские покои и завопил:

– Беда, государь! Мятеж! Эти негодяи требуют твоей головы!

– Не может быть! – изумился Лжедмитрий. – А я хотел порадовать всех военной игрой.

– Какие там игры, государь! – заявил Басманов. – Беда пришла! Ты сам виноват, государь, зря не поверил мне вчера, когда я говорил, что злокозненные бояре и вельможи точат нож на тебя.

– И много ли этих мятежников?

– Много, государь! Мне с перепугу показалось, что вся Москва поднялась на тебя.

– Что это шум на лестнице?

– Сейчас выясню, государь, – сказал Басманов. – Знай, что я не предам тебя, как Годунова. Буду драться за тебя до последнего.

С этими словами Басманов выскочил из спальни на лестницу и обнаружил, что немецкие охранники замешкались и позволили двум мятежникам не только проникнуть во дворец, но и подняться по лестнице к самой двери. В одном из них боярин признал дьяка Тимофея Осипова.

Басманов был отменным воином. Он тут же выхватил из ножен саблю и одним ловким ударом размозжил ему голову на пороге спальни.

– Всех изменников и врагов государя ждет такая жалкая участь! – крикнул боярин, чтобы напугать другого мятежника.

Тот с криком ужаса кубарем скатился по лестнице.

Басманов вытер саблю о кафтан мертвого дьяка.

«Может быть, пока еще не все потеряно, – подумал он. – Лучшая защита – это нападение. Сейчас нам важно не оказаться в жалком положении обороняющихся. Надо действовать, с мечом в руках напасть на мятежников. Авось те испугаются, поймут, что с великим государем Дмитрием Ивановичем такие вот лихие шутки не проходят».

Царица Марина с испугом глядела на труп, валявшийся у дверей ее спальни. Она дрожащим голосом попросила боярина убрать его. Басманов не нашел ничего лучшего, как выбросить тело дьяка Тимофея Осипова в окно, в ноги вооруженной толпы, окружившей дворец.

Он хотел напугать народ, заставить его одуматься и разойтись подобру-поздорову, а добился совершенно обратного. Вид окровавленного тела разгневал и возбудил толпу. Мятежники пошли на штурм дворца.

Лжедмитрий, прекрасный воин, хотел своей смелостью, явленной на деле, остановить мятежников.

Он выхватил у одного из немцев-стражников саблю, вышел навстречу мятежникам и крикнул:

– Предатели!

Появление царя не остановило и не напугало толпу.

Самозванец и Басманов с саблями наголо встали в дверях спальных покоев, всем своим видом показывая, что будут драться насмерть.

– Я вам не Борис Годунов, слабый и ничтожный воин, трусливый правитель, которого вы все предали. А теперь меня, природного царя предаете. Не выйдет, злодеи!

В этом отчаянном крике толпа услышала что-то страшное, совершенно запредельное. Мол, а вдруг мы и вправду убиваем природного царя, а не какого-то самозванца? Народ отпрянул от царя и замер, затаил сдавленное дыхание в томительном ожидании.

В те мгновения в голове у Лжедмитрия возникла мысль, которая ничем не могла ему помочь:

«Как жаль, что мне даже здесь и сейчас нельзя открыться, сказать мятежникам, что я настоящий сын Ивана Грозного, пусть не воскресший Дмитрий, а все же природный царь из рода Рюриковичей».

Испуганная толпа безмолвствовала, готова была пойти на попятную, томительно ожидала чего-то неизвестного.

Самозванец видел перемену настроения взбунтовавшегося народа и с ужасом вспоминал об упущенных шансах, своих роковых ошибках во взаимоотношениях с теми же думными боярами. Он давал им возможность изобличать себя во лжи, которая была извинительной ему по одной причине, о которой те не ведали. Да, заговорщики-бояре как-то догадались или кто-то их надоумил, дал неопровержимые свидетельства того, что на престол взошел не царевич Дмитрий, Божьим соизволением уцелевший в Угличе. Но ведь он и вправду настоящий природный царь, сын Ивана Грозного. Это его мелкое лукавство как-то переросло в панибратство с думными боярами, позволявшими себе укорять своего государя, обвинять его в подлой лжи, недопустимой в великих делах государевых.

– Я вам не Годунов, – еще раз крикнул Лжедмитрий в испуганную, онемевшую толпу.

– Ты хуже Годунова, еретик и самозванец Лжедмитрий, – громко ответил ему думный дворянин Михаил Татищев, первым пришедший в себя.

– Если ты такой смелый, то выходи против меня, природного государя, которого тебе вздумалось назвать еретиком, – презрительно бросил Татищеву Лжедмитрий. – Или трусишь, изменник, вместе с Шуйским, который на соборе испугался, отказался сойтись со мной в открытом диспуте. Зря я его тогда помиловал! Надо было и Василия, и тебя, Михаил, к ногтю придавить, как вошь тифозную, изменническую.

Татищев стоял как вкопанный, не смел перечить смельчаку.

Но тут в ответ на речи Лжедмитрия раздались нестройные ружейные выстрелы приспешников Шуйского, которые боялись выйти на сабельный бой с воином-государем и первым воеводой Басмановым. Самозванец сумел уклониться от пуль, зашел за спину своего верного соратника. Напряженная ситуация могла переломиться в любую сторону. Это чувствовал и Басманов, который не своим голосом принялся стыдить мятежников, в первую очередь пытался усовестить Татищева, хорошо знакомого ему.

Но тот грязно выругался, изловчился и пырнул Басманова длинным ножом прямо в сердце. Тот без стона упал на пол.

Видя такой неожиданный, совершенно жуткий оборот дела, Лжедмитрий с обнаженной саблей сделал шаг навстречу Татищеву, но тут же обмяк, почувствовал себя беззащитным и на ватных ногах обратился в позорное бегство. Но он все же думал не о себе, а о той женщине, которая, по сути дела, и принесла ему погибель.

Самозванец забежал к Марине и бессвязно прошептал:

– Любимая! Сердце мое! Измена боярская! Спасайся! Я отвлеку мятежников! Они не должны найти тебя!

Убийство верного боярина помутило его сознание. Он попытался укрыться в большом каменном дворце, стоявшем рядом с деревянным, в котором располагалась спальня. Вдруг кто-нибудь очнется от помешательства и спасет, наконец, своего природного государя, настоящего, а не мнимого сына Ивана Грозного?!

Между этими зданиями находились подмостки, возведенные по случаю свадьбы царя и царицы. Лжедмитрий хотел перепрыгнуть через них, оступился, сорвался и упал с большой высоты, при этом сильно расшиб себе грудь и вывихнул ногу. Стрельцы, стоявшие на карауле неподалеку, услышали стоны человека, лишившегося сознания, подошли к нему, разумеется, сразу узнали, облили водой и перенесли на каменный фундамент опустошенного, заброшенного дома Годуновых.

Самозванец кое-как пришел в себя и стал уговаривать стрельцов встать на сторону природного царя, защитить его. В награду за это он обещал отдать им имения бояр-изменников и даже их жен. Стрельцам это понравилось, и они поначалу собрались оборонять государя. Лжедмитрий умолял их отнести его на Красную площадь. Мол, пусть народ, а не одни бояре-мятежники решают, как поступить со мной, русским царем.

Однако стрельцы видели плотную толпу мятежников и не решились нести его на Красную площадь, опасались народного гнева. Они перетащили самозванца в деревянный царский дворец, уже разграбленный.

В передней Лжедмитрий увидел своих разоруженных стражников, стоявших там с поникшими головами. В их глазах читалось: «Что мы стоим с голыми руками против толпы мятежников?» Но Лжедмитрий еще верил в свое спасение, и для этого у него были все основания. Когда бояре-заговорщики попытались приблизиться к еретику-самозванцу и схватить его, стрельцы дали предупредительный залп поверх их голов.

В этот критический момент, который запросто мог обернуться казнями мятежников, хитрый Василий Шуйский нашел выход из положения, выглядевшего тупиковым.

– Если вы не отдадите нам этого еретика-самозванца, то мои люди сейчас же перебьют в Стрелецкой слободе ваших жен и детей! – заявил он.

– За что? – с изумлением спросил какой-то стрелец. – Мы же защищаем природного государя, которому недавно принесли присягу, крест целовали.

На этот вопрос один за другим зло и нагло отвечали мятежные бояре и дворяне, прячущиеся за спиной Шуйского:

– А за то, что еретик латинских попов в православную столицу привел в составе иноземного войска.

– А за то, что нечестивую польку взял в жены, короновал ее, царицей Русского государства определил.

– А за то, что всю московскую казну на себя потратил и полякам-родичам раздал, наплевав на народ.

– А за то, что чинил насилие над московскими девицами и бабами.

Для стрельцов, онемевших от всего происходящего, страшны были не обвинения еретика-самозванца, а угрозы уничтожения их семейств, проживающих в Стрелецкой слободе. Они вынуждены были вступить в переговоры с мятежниками, напавшими на царя, при одном условии. Дескать, пусть царица Мария, она же инокиня Марфа, скажет без обиняков, кто он ей. Если это ее единственный сын, то мы нашего царя будем защищать и, если надо, все как один помрем за него. В противном же случае Бог в нем волен. Пусть так и будет.

В ожидании ответа царицы заговорщики воспользовались сомнениями стрельцов.

Они с ругательствами и рукоприкладством спрашивали Лжедмитрия:

– Кто ты? Кто твой отец? Откуда ты родом, еретик?

Лжедмитрий видел, что его толкают, дергают, рвут на нем одежду, превращая ее в рубище, но не убивают, потому что ждут последнего, решающего слова инокини Марфы.

И тогда он решился сказать главное о себе:

– Клянусь Господом, я настоящий сын царя Ивана Грозного, природного царя, значит, и сам таков же. Выведите меня на Лобное место, я во всем объяснюсь, сниму все недомолвки. После этого уже никто никогда не посмеет усомниться в моем происхождении.

Самозванец уже решился сказать о своей матери, литовской дворянке из великокняжеского рода Гедиминовичей, которая рано умерла. Она понесла его от связи с царем Иваном Васильевичем Грозным, самым настоящим Рюриковичем. Но Лжедмитрий все же решил, что стрельцы донесут его до Лобного места, не дадут в обиду. Ведь он ничего плохого им не сделал, как и всему московскому народу. Разве что девок много испортил вместе с Мосальским и похотливым трусом Молчановым. Авось все обойдется, как-то выправится назло Шуйским и Голицыным.

Но тут появился князь Иван Васильевич Голицын и с недоброй улыбкой объявил, что он вместе с другими людьми, надежными свидетелями, только что был у вдовой царицы Марии Нагой. Она сказала, что настоящий ее сын, истинный царевич Дмитрий, погиб в Угличе, а на престоле теперь сидит совсем другой человек.

Голицын поднял руку, привлекая внимание, повысил голос и продолжил:

– Царица сказала, что в Тайнинском ей велено было держать язык за зубами. Якобы в жилах нашего самодержца течет кровь Ивана Грозного, только родила его не она, Мария Нагая, а другая женщина, литовская дворянка.

– Это правда, – воскликнул Лжедмитрий. – Несите меня на Лобное место, я все объясню народу…

– Правда в том состоит, что ты самозванец, – перебил его князь Иван Голицын. – Мария Нагая не мать тебе.

– Я сын царя Ивана Грозного, – заявил Лжедмитрий. – Природный государь, Рюрикович и Гедиминович.

– Для всех сейчас важнее, что Марфа Нагая не твоя мать и что царевич Дмитрий погиб восемь лет назад, зарезался в приступе падучей немочи, играя в ножички, – выдал Голицын. – Ты плут и обманщик!

Эти громкие слова разнеслись по толпе и округе. Кругами по воде пошли разговоры о том, что Лжедмитрий сам признался в своем самозванстве. Мол, все Нагие подтверждают слова инокини Марфы.

От бояр и князей в народ полетел призыв: – Бей еретика!

– Руби самозванца!

Из толпы, онемевшей от ужаса, тут же выскочил здоровенный боярский сын Григорий Валуев.

– Что толковать с еретиком? Вот я благословлю польского свистуна! – выкрикнул он и выстрелил в самозванца.

Нашлось много охотников, которые рубили и кололи безжизненное тело. Потом мятежники бросили его на труп боярина Басманова.

– Ты любил его живого, так не расставайся с ним и мертвым, – сказал кто-то.

Затем бунтовщики веревками поволокли раздетые голые трупы Лжедмитрия и Басманова через Спасские ворота на Красную площадь.

Поравнявшись с Воскресенским монастырем, они остановились, и кто-то из них еще раз спросил у инокини Марфы:

– Твой ли это сын?

Та с достоинством царицы, седьмой жены Ивана Грозного, отвечала:

– Было б меня спрашивать, когда он был жив; а теперь, как вы убили его, уже он не мой.

Шуйским и Голицыным не понравился такой ответ. Знамо дело, мертвый человек не может быть ее сыном. Они потребовали объясниться, открыть, что же ей сказал Лжедмитрий в разговоре с глазу на глаз, состоявшемся в Тайнинском.

Инокиня Марфа плакала и каялась в том, что страха ради отреклась от сына, царевича, погибшего в Угличе, признала его в самозванце.

– Это мы без тебя и твоих измышлений знаем! – воскликнул Василий Шуйский. – Что он тебе говорил о своем происхождении от Ивана Грозного?

– Это правда. Он настоящий сын царя Ивана.

– Откуда тебе известно это?

– Объясняя, что в его жилах течет кровь царя Ивана, он показал мне три родинки на лобке и спине. Точно такие же были у его отца. Много еще чего рассказал, чтобы я поверила в царскую кровь московских Рюриковичей, текущую в его жилах.

– В моих жилах тоже течет кровь великих князей и государей Рюриковичей, – сказал Шуйский надменным тоном, не обещающим ничего хорошего обманщице, вдовой царице.

– Но не кровь царя Ивана Грозного, – дерзко, без всякого страха сказала Марфа, кивнула в сторону, куда бунтовщики отнесли труп Лжедмитрия, и продолжила: – Он не сомневался в том, что имел право на царство, ибо являлся природным государем, сыном Ивана Грозного, и готов был служить нашему народу и Русской земле. Сам так и сказал. Нет никакой беды в том, что его родила от царя Ивана не я, а другая женщина. Ведь талантами его Бог не обидел. Он мог бы сделать гораздо больше.

– Но он обманщик и еретик, с чернокнижниками дружбу водил. Если хочешь жить, то об этом тебе придется забыть и держать свой рот на замке, – строго пригрозил инокине Марфе Василий Шуйский. – Ни слова никому о происхождении Лжедмитрия!

При этом он мрачно подумал о том, что его царствование тоже не будет застраховано от появления новых самозванцев, и, разумеется, не ошибся. Так оно и вышло.