Как только рязанский воевода Прокопий Ляпунов начал собирать народное ополчение против поляков, засевших в Москве, к нему пришел с большим отрядом казаков атаман Иван Заруцкий.

– Ты примешь нас, воевода? – спросил он. – Или посоветуешь возвращаться в Калугу, к царице?

– Приму, Иван, нам люди нужны, – ответил Ляпунов, пристально посмотрев Заруцкому в глаза. – Только мы идем в Москву не царицу Марину на престол ставить.

– А чем она вам не угодила? Почему же не царицу, воевода? – Заруцкий выдержал цепкий, колючий взгляд Ляпунова.

– А потому, что нас призвал идти на поляков владыка Гермоген, а не Марина, – сказал Ляпунов, заметно повысив голос.

– Ага, – протянул Заруцкий. – Значит, патриарх вас призвал, и вы решили идти бить поляков и выгонять их из Москвы, так?

– Значит, так, – сказал как отрезал Ляпунов.

Он хотел было добавить то, что у него только что созрело в мыслях. Мол, если бы нас призвала царица Марина, то никто не двинулся бы с места.

Однако проговорил Прокопий совсем другое: – Если ты хочешь, атаман, быть в ополчении, то иди под мое начало. Если ты сам по себе, то ступай на все четыре стороны.

Заруцкий смутился от прямого честного ответа рязанского воеводы, немного осклабился и пошутил:

– Конечно, воевода, я пришел к тебе вовсе не для того, чтобы звать тебя под свою руку. Я согласен бить поляков под твоим началом. – Заруцкий на миг прикрыл глаза и с остервенением подумал:

«Как же хорошо, что я ему ничего не сказал о стремлении царицы Марины править страной от имени малолетнего сына. Ляпунов никогда не согласился бы на воцарение Ивана Дмитриевича».

– Сегодня мы с тобой верные союзники, воевода. Поэтому отдавай мне любой приказ, и я его выполню, – произнес атаман, чуть помолчал и добавил: – А завтра посмотрим, как нам быть. Всему свое время. Все в руках Божьих или в издевке дьявола над родом человечьим.

Как и всегда, резня началась с истошного крика:

– Ратуйте, братцы, бьют православных!

Гонсевский сначала хотел было приказать своим людям разнимать драку извозчиков с поляками пана Николая Козаковского, который велел местным жителям идти помогать втаскивать пушки на стены. Потом он осмотрелся и подумал, что эти москвичи соединились с каким-то отрядом мятежников, подошедшим к столице по призыву патриарха Гермогена, и хотят завладеть Китай-городом. После этого Гонсевский повелел своим жолнерам и наемникам-немцам, служившим в польском войске, жестко навести порядок, оттеснить бунтовщиков, не щадя их и не стесняясь в средствах.

Несколько сотен жолнеров и немцев кинулись на безоружную толпу и стали избивать москвичей. Получив острастку кулаками и дубинами, чужаки уже не стеснялись в средствах, выполняя приказ Гонсевского. Они обнажили сабли и принялись рубить всех, кого угораздило попасть им под руку: и здоровенных мужиков-извозчиков, и женщин, и старых, и малых, теснили толпу окровавленных москвичей из Китай-города.

Во время этой дикой, зверской бойни, продолжавшейся более часа, залпы мушкетов смешались с набатным звоном множества московских колоколов. Вставай, народ православный, берись за колья и топоры! Латиняне убивают безоружных людей!

Чем не повод для бунта, пусть и бессмысленного при явном превосходстве противника? Москвичи понимали, что у них нет никаких шансов одержать победу, изначально видели, что их восстание захлебнется собственной кровью. Их месть была не утоленной до конца, но все же праведной.

Пусть восстание вспыхнуло преждевременно, пусть все пошло не так, но чужаки, и поляки, и немцы, испугались этого спонтанного выступления. Значит, в душе у людей наконец-то закипела долго сдерживаемая ярость к чужим польским порядкам, к своим доморощенным изменникам, возглавляемым боярами, которые, нисколько не стыдясь, на виду у всех лизали зад иноземцам, особенно их королю Сигизмунду Третьему и его сыночку Владиславу.

Потом, когда все очухаются, будет подсчитано, что в Китай-городе во время спонтанной, практически ничем не мотивированной резни погибли около семи тысяч человек. Кстати, среди них хватало и поляков. Восставшие москвичи давили их чуть ли не голыми руками.

Польские стражники ворвались на подворье князя Андрея Васильевича Голицына, одного из членов Семибоярщины, сидевшего «под домашним арестом» якобы за тайное сношение с людьми Тушинского вора. Почему-то в самом начале неожиданного московского восстания Гонсевский посчитал, что он, младший брат Василия Васильевича Голицына, посланного в составе московского посольства в Смоленск, к королю, является одним из его организаторов.

– Радуешься, князь, польской крови, пролитой в Китай-городе? – спросил один из посланцев Гонсевского.

– Нет, я гораздо больше скорблю о русской крови, – отвечал князь Андрей. – Ее сегодня прольется гораздо больше польской.

– Ты знал о готовящемся восстании? А ведь давал присягу королевичу! Выходит, ты предал его, хотя и целовал ему крест, так?

Видя перед собой обнаженные сабли, бешеные, ненавидящие глаза, в которых не было ничего, кроме слепой мести за пролитую польскую кровь, Голицын побежал к окну, распахнул его и закричал не своим голосом:

– Спасите, убивают!

Однако поляки уже достали его саблями. Он обмяк на подоконнике, не в силах больше ничего крикнуть в весеннюю мартовскую сырость.

В то самое время, когда Москва била в набат, а форма жолнеров и немцев пропиталась русской кровью, в Белом городе возник еще один очаг мятежного сопротивления, организованный довольно неплохо. Улицы и переулки были забаррикадированы всем тяжелым и объемным, что попадало москвичам под руку. В дело были пущены извозчичьи сани, дрова, стволы деревьев, скамьи, доски. Укрывшись за всем этим, мятежники начали стрелять в поляков и немцев.

Особенно силен огонь был на перекрестках. Жители столицы били ненавистных иноземцев, обагривших руки русской кровью, из окон, со стен, с крыш. Когда противник не выдерживал пальбы и отступал, москвичи швыряли ему вслед поленья и бревна, били досками и скамейками. Куда ни кидались польские и немецкие отряды, где ни прятались, они встречали большие и малые преграды, а то и непроходимые баррикады. Восставшие всюду стреляли в них, метали в головы то, что имели под рукой.

На Сретенке полякам досталось особенно сильно. Здесь большой отряд под началом князя Пожарского устроил над ними самую настоящую расправу. Рядом находился пушечный двор. Там были не только орудия, готовые к бою, но и люди, очень неплохо умеющие стрелять из них. Дмитрию Михайловичу удалось прицельным огнем загнать поляков в глубину Китай-города и построить ряд крепких укреплений. Один сильный острожек был возведен у церкви Введения на Лубянке. Он закрывал полякам и немцам выход из ворот.

Чужакам ничего не оставалось делать, как бежать в Кремль и Китай-город и за их стенами отбиваться от восставшего русского народа до последней возможности. Оставлять в целости и сохранности Белый город они не могли. Это означало бы дать возможность ополчению Ляпунова и Заруцкого, подходившему к столице, удобно, стратегически выгодно там разместиться и терзать поляков до полного их искоренения в Кремле и Китай-городе.

Одна и та же идея, видимо, пришла одновременно во многие польские и немецкие головы.

– Огня! Жги дома! – крикнул кто-то из этих негодяев.

– Выжжем это проклятое место!

– Огнем кровь польскую освятим!

Однако тут приключилась заминка. Деревянные дома стояли впритык один к другому и каменным стенам Белого города. Они никак не хотели гореть. Наверное, сказывалась и довольно сырая весенняя погода.

Но к великой радости чужаков, через какое-то время сильный огонь все-таки вспыхнул сразу в нескольких местах. К несчастью же москвичей, ветер нес пламя в их сторону. Из-за пожара и жалящего огня повстанцам пришлось отступить от Китай-города, который был почти что в их руках. Они захватили бы его целиком через несколько часов или даже минут. А поляки и немцы стреляли им в спины.

Изменник Михаил Салтыков в угоду чужеземцам, из лютой ненависти к своим, русским, сам поджег свой дом, стоявший в Белом городе. Воистину, заставь предателя бесам молиться, он на радостях служения злу себе лоб разобьет. Толоконный лоб предателя и изменника!

Огонь охватывал город. Вскоре пылала уже вся Москва. А они, вечные изменники и подлые убийцы, бежали со всех ног в Кремль, под защиту поляков, вернувшихся туда из Белого города, каждый своим путем: князь Василий Мосальский одним, а дворяне Михаил Молчанов с Андреем Шерефетдиновым – вторым и третьим.

В этой страшной, жестокой жизни возможно все. Даже то, что убийцы молодого царя Федора Годунова могли при вселенском пожаре собраться в одной точке и сгореть уже мертвыми, застреленными пулями москвичей, по странным и страшным законам небесного, неотвратимого мщения. По ним, этим изменникам, принявшим власть чужаков и рвущимся в Кремль, палили восставшие жители столицы. Они признали в них знаменитых убийц, бегущих под защиту Гонсевского. Все предатели-убийцы были уже по много раз ранены, потому быстро прорваться сквозь пожар им было очень трудно. Легкие их были обожжены. Они втроем ползли к Кремлю, но так и не добрались до него, собрались вместе и поплатились за неслыханное злодейство – убийство невинных людей, учиненное ими, превратились в черные обугленные головешки.

Поляки на своем совете решили выжечь весь Белый город и Замоскворечье. 20 марта сильные польские отряды еще затемно вышли из Кремля, чтобы исполнить приказ Гонсевского. Восставшие москвичи под началом князя Пожарского старались всеми силами сорвать преступный план поляков, но не смогли этого сделать. Нет, пожар их не надломил. Причина состояла в другом. Они так и не дождались подхода ополчения Ляпунова и казаков Заруцкого.

Отряд князя Пожарского сражался до самого вечера, когда Дмитрий Михайлович узнал о приходе свежих польских войск под командованием воеводы Стуся, прорвавшихся в Кремль. После этого он вынужден был приказать своим воинам отходить из Замоскворечья, пылавшего с разных сторон. Во время отступления князь был тяжело ранен в голову. Последнее сопротивление в выжженном до пепла городе прекратилось.

Боевым соратникам удалось вывезти раненого, лишенного сознания князя Пожарского на излечение в Троицкую обитель. Ему еще предстояло сослужить свою великую воинскую службу во втором ополчении, вместе с Кузьмой Мининым. Именно им удалось освободить нашу страну от иноземного нашествия.

Три дня горела Москва. Множество непогребенных обгоревших трупов лежало на улицах столицы. Среди них были и головешки, оставшиеся от убийц царя Федора Годунова и его матери царицы Марии. По ночам раздавался вой голодных псов, терзавших обожженные тела. Трупы Мосальского, Молчанова, Шерефетдинова псы обходили, чуя на них жуткую метку неумолимого небесного мстителя.