Народное ополчение под началом Ляпунова подошло к Москве только 24 марта. Оно заняло Симонов монастырь и укрепилось там. На другой день атаман Заруцкий привел туда свое казацкое войско. Затем прибыли калужские полки, ведомые князем Трубецким. С каждым днем к этой обители подходили все новые и новые отряды. Они немедленно обставляли свое расположение укреплениями, сооруженными из обозных телег и всяческих подручных средств.

Гонсевский направил свое войско к Симонову монастырю, поставил его в боевые порядки, но Ляпунов не принял схватки, навязываемой ему противником. Тогда Гонсевский послал вперед немцев-наемников, но их атака была отбита с большими потерями для них. После этого русские стрельцы наконец-то пошли вперед и обратили немцев и поляков в бегство. В завершение всего казачья конница вылетела из-за обозов и стала преследовать врагов. Те едва успели убежать в сожженную Москву и долгое время оттуда не выходили.

Впрочем, особого желания бросаться на стрельцов и казаков у них не возникало, поскольку добычу они и в Москве получили знатную. Она состояла из золотых и серебряных украшений и утвари, дорогой одежды. Да и вина в русской столице было в изобилии – пей не хочу. Только вот хлебом и прочим провиантом поляки не запаслись. Поэтому уже с начала апреля им приходилось делать вылазки, чтобы раздобыться съестными припасами и кормом для лошадей.

Со дня на день положение поляков становилось все хуже и хуже. К народному ополчению Ляпунова стекались новые отряды, а им оставалось надеяться лишь на войско Яна-Петра Сапеги, которое встало лагерем на Поклонной горе. Однако этот пройдоха стал торговаться и с Ляпуновым, и с Гонсевским. Он выяснял, кто из них больше даст ему за военную помощь. Однако Сапега не договорился ни с Ляпуновым, у которого он запросил слишком много, ни с Гонсевским, боявшимся, что шайка разбойников вконец разложит польское войско, и без того не очень-то дисциплинированное.

Однако нескольким десяткам поляков удалось бежать из войска Гонсевского, запертого в Кремле и Китай-городе, и сообщить о плачевном положении в Москве королю Сигизмунду Третьему. Тот отправил на помощь осажденным небольшой, но сильный отряд под командованием ротмистров Кишки и Конецепольского. Его агентура распространяла слухи о том, что на Москву идет коронное войско гетмана Ходкевича.

Поляки Гонсевского сами настолько поверили в них, что решили изобразить, будто встречают своих освободителей, и открыли пальбу со стен, били в белый свет как в копеечку. Настрелявшись досыта, они заснули и пропустили атаку русских воинов, залезших на стены Китай-города. Его поляки все же отстояли, а вот Белый город отдали ополченцам и казакам практически без боя.

Воззвания духовных пастырей Дионисия и Авраамия Палицына, доходившие из Троицкой обители до всех уголков Русской земли, в отсутствие грамот патриарха Гермогена, содержавшегося под арестом в Чудовом монастыре, тоже имели большое значение.

«Православные христиане, – взывал Дионисий в своем послании, адресованном в Казань, – вспомните истинную православную христианскую веру, вспомните, что все мы родились от христианских родителей, знаменались печатью, святым крещением, обещались веровать в Святую Троицу. Возложите упование на силу Креста Господня и покажите подвиг свой, молите служилых людей, чтобы быть всем православным в соединении и стать сообща против предателей христианских, Михайлы Салтыкова и Федьки Андронова, и против вечных врагов христианства, польских и литовских людей. Сами видите конечную от них погибель всем христианам, видите, какое разоренье причинили они в Московском государстве. Где святые Божии церкви и Божии образы? Где иноки, сединами цветущие, иноки, добродетелями украшенные? Не все ли до конца разорено и обругано злым поруганием? Не пощажены ни старики, ни младенцы грудные. Помяните и смилуйтесь над видимою общею смертною погибелью, чтобы не постигла вас самих также лютая смерть. Пусть служилые люди без всякого мешканья спешат к Москве, в сход к боярам, воеводам и ко всем православным христианам. Сами знаете, что всякому делу одно время надлежит; безвременное же начинание всякому делу суетно и бездельно бывает. Хотя бы и были в ваших пределах какие неудовольствия, Бога ради, отложите все это на время, чтобы всем вам сообща потрудиться для избавления православной христианской веры, пока к врагам не пришла помощь. Смилуйтесь, сделайте это дело поскорее, ратными людьми и казною помогите, чтобы собранное теперь здесь войско от скудости не разошлось».

К сожалению, согласия между русскими воеводами не было. Старшим военачальником в ополчении формально считался именитый боярин князь Дмитрий Трубецкой, человек недальновидный, не самого большого ума. Он, правда, не вставлял палки в колеса Ляпунову, но метался меж воеводами.

Однако атаман Иван Заруцкий не признавал авторитета Трубецкого, да и Ляпунова тоже. Он чуть ли не ежедневно сталкивался с Прокопием по поводу и без такового. Самое печальное состояло в том, что Заруцкий думал не столько о спасении родной страны, сколько о собственной наживе. Часто он, не имея на то никакого основания, распоряжался по своему усмотрению земскими деньгами, раздавал их своим лихим казакам, которых даже землями наделял. Весь ужас положения воинов ополчения заключался в том, что одни и те же поместья Заруцкий давал своим людям, а Ляпунов – своим.

– Ты же мне помогать, Иван, поклялся, а вместо этого сеешь вокруг себя несогласия и раздоры, – возмущался Ляпунов.

– Не совсем так, Прокопий. Я клялся рядом с тобой воевать, а не за тебя, – цинично отвечал Заруцкий. – Кто ты мне, гетман, что ли, чтобы я тебе подчинялся? Я и Трубецкого не слушаю, между прочим, действую сам по себе. Так-то вот, брат-воевода!

– Зря ты ко мне пришел, Иван. От тебя одни смуты и раздоры, особенно при разделе поместий.

– Представляешь, Прокопий, как мы с тобой рассоримся, когда всю Русскую землю будем делить..

– До этого еще дожить надо, поляков извести, атаман. А твои казаки не в бой рвутся, а в грабежи. Им наживу подавай.

– Ничего, Прокопий, будем живы да с наживой. Иначе белый свет коптить неинтересно.

– А как же присяга, которую ты давал, атаман?

– Да хрен с ней, с присягой! – заявил Заруцкий и хохотнул. – Она дается сегодня, а завтра ее уже можно и похерить.

Весной 1611 года Ляпунов, Трубецкой и Заруцкий привели все ополчение к присяге, в которой говорилось:

«Стоять с русскими городами против короля, королевича и тех, кто с ними против нас… Очистить Московское государство от польских и литовских людей; не подчиняться указам бояр из Москвы и служить государю, который будет избран землей».

А кому же быть государем? Тот же Ляпунов, будучи разумным человеком, понимал, что ему, простому дворянину, хотя и неплохому воеводе, при всем его желании и даже поддержке рязанцев никогда не сидеть на престоле.

«Не уберегли мы Михаила Скопина-Шуйского. Вот кого сейчас стоило бы сделать символом нашего движения. Ополчение есть, оно воюет, а вот знамени, с которым надо двигаться вперед, к полной победе, у нас нет, к сожалению. Искать его надо», – думал он.

Тушинский боярин, князь Трубецкой, конечно, мыслил себя государем. Однако ему тоже не хватало знатности, «природности». Да и воинских талантов и способностей у него явно было маловато.

Другой сторонник самозванца, атаман Заруцкий, тоже рвался к царскому престолу. Этот лихой казак, великан и красавец спал и видел себя в шапке Мономаха. Только он хотел получить ее через постель, общую с царицей Мариной. Заруцкий намеренно, пуская всем пыль в глаза, поселил свою зазнобу-царицу недалеко от Симоновой обители, в Коломне. Он часто наведывался туда, держал Марину в курсе своих казацких дел. К этому времени казак очень просто и красиво развязал себе руки. Свою законную супругу он тихо-мирно упек в монастырь, ходил теперь холостяком.

Но в чем наглецу Заруцкому нельзя было отказать, так это в проницательности. Он догадывался, что ему, казаку, и Марине на престоле не сидеть, а вот ее сын, внук Ивана Грозного, вполне может там оказаться. Поэтому через своих доверенных людей Заруцкий стал активно агитировать за воренка Ивана Дмитриевича.

Узнав об этом, Ляпунов решил вступить в сношения со шведским королем Карлом Девятым, чтобы оценить потенциальную возможность воцарения в Москве его сыновей – старшего Карла-Филиппа или младшего Густава-Адольфа.

К шведам Ляпунов отправил своего доверенного воеводу Василия Бутурлина, который, узнав об этом, долго качал головой, а потом сказал:

– Сдались тебе, Прокопий, шведы. Как будто у нас в Русской земле достойных людей нет. Вот ты сам, например.

– Рожей не вышел, природностью не подхожу, Василий.

– Так Годунов тоже не ахти какой красавец был и природным государем не являлся, а избрали ведь его, Прокопий.

– Ну да, а потом траванули и сына его Федора разорвали на части. Езжай, Василий, к Карлу и выведай все о его сыновьях. Постарайся заручиться согласием.

Но идея Прокопия Ляпунова возвести на престол шведского принца, сына короля Карла Девятого, вызвала бурное возмущение казаков. Разумеется, к этому приложил руку Заруцкий. Его вольнице куда интересней и перспективней было иметь на престоле своего человека, того же царевича Ивана Дмитриевича с регентом Заруцким, даже его самого, одного или же вместе с царицей Мариной.

Не меньшее раздражение казаков Заруцкого вызывали даже слабые попытки Ляпунова укрепить дисциплину в своем ополчении. А еще им не нравилось стоять в очереди к нему, когда он разбирал жалобы, прошения и прочие дела. Здесь у него все были равны и подолгу ждали приема. Отчего многие казаки, привыкшие за последнее время к своей исключительности, на Прокопия Петровича роптали больше, чем на его сотоварищей Трубецкого и тем более на Заруцкого.

За спиной Ляпунова казаки стали говорить о нем, начальном русском человеке, недоброжелательно и нелицеприятно:

– Не по своей мере Прокопий поднялся, чересчур возгордился.

– Не по Сеньке шапка. Он нас, казаков, презирает, не понимает, кто в его войске главный.

– Отрывается от народа Прокопий Петрович, словно в бояре или даже на трон метит.

– Изменился наш Прокопий. Теперь не подступишься к нему, гордецу и хитровану.

Именно трем воеводам ополчения – Трубецкому, Заруцкому и Ляпунову – вверялась войсковая печать воинства. Их подписи, скрепленные ею, давали грамотам ополчения силу закона. Но править самовольно, без земской думы, казнить, отправлять в ссылку они не могли ни поодиночке, ни даже вместе, втроем. Более того, дума ополчения даже имела право сменить их, если они не будут «радеть о земских делах и чинить правды».

Да, так уж сложилось, что казаки Заруцкого сильно злобились на сурового Ляпунова, требовавшего от них соблюдения дисциплины, не дававшего им воли. Но у рязанского воеводы были и московские недруги, которые тоже не дремали, только и ждали удобного случая, чтобы расправиться с ним руками его же товарищей по оружию.

Александр Гонсевский понимал, что народное ополчение, с которым он не мог ничего поделать уже несколько месяцев, держится на Ляпунове. Бестолкового Трубецкого и авантюрного, без царя в голове Заруцкого он не боялся. Вот этот ясновельможный пан и учинил опасную провокацию против Ляпунова для его дискредитации или даже уничтожения руками казаков.

Так уж вышло, что в какой-то локальной стычке поляки захватили в плен донского казака, оказавшегося родственником знаменитого атамана Исидора Заварзина. Прознав про несчастье, тот захотел освободить своего родича, связался с московским старостой Гонсевским и предложил за него значительный выкуп.

Пан Александр воспользовался удобным случаем и велел своим искусным писарям состряпать подложную грамоту от имени Ляпунова, подделать его подпись.

Она была адресована во все русские города, а говорилось там вот что:

«Где поймают казака, надо его бить и топить. А когда, Бог даст, государство Московское успокоится от Смуты, то мы весь этот злой народ казаков истребим до последнего человека. Без казаков заживем».

Эта подделка была отдана казаку, освобожденному из плена, и сработала как нельзя лучше.

Случилось тогда лихо. Один из земских начальников ополчения, некто Плещеев, поймал на месте и при свидетелях 28 своевольных казаков, занимавшихся жутким разбоем и грабежом. Он велел своим людям тут же утопить их. Сам ли Плещеев надумал лишить преступников жизни или сделал это по приказу Ляпунова – никому неизвестно. Только вот казнь без приговора земской думы была абсолютно незаконной.

Казаки Заруцкого прознали про позорную смерть своих побратимов, заволновались и сильно возбудились против Плещеева и Ляпунова. Их озлобление и ярость казаков оказались настолько сильными, что Ляпунов попытался отъехать к себе в рязанские земли, но был удержан, причем не казаками, а своими приверженцами.

Тут появляется казак с поддельной грамотой, отдает ее Исидору Заварзину и говорит:

– Вот, брат-атаман, смотри, какую измену над нашей братией, казаками, Ляпунов делает! Эту бумагу поляки случайно перехватили и мне отдали.

Прочитав поддельную грамоту, атаман хлопнул себя по лбу, обнажил саблю и заявил, пылая праведным гневом:

– Вот ведь вражина! За это мы его на казацком круге порубаем, как капусту!

22 июня 1611 года казаки собрали круг, зачитали грамоту, полученную от поляков, и потребовали к себе всех главных воевод – Трубецкого, Заруцкого и Ляпунова – для ответа. Первые двое на круг не поехали. Прокопий тоже сначала отказывался отправляться туда, но казацкие старшины заверили его в том, что ему не будет никакого зла. Ляпунов поверил им и в сопровождении своих верных дворян поехал к казакам.

– Ты писал, Прокопий? – спросили Ляпунова казаки, показывая ему грамоту.

– Нет, не я, – ответил Ляпунов, внимательно осмотрев грамоту и подпись, стоявшую на ней. – Рука похожа на мою, только я не писал. Это за меня мои враги сделали.

Один из казаков, не удовлетворенный объяснением воеводы, ударил его саблей. И понеслось! Донцы в ярости изрубили Ляпунова.

Дворянин Иван Ржевский пытался защитить его, истошно кричал, мол, Прокопий не виноват! Он заплатил за это жизнью. Его за компанию с Ляпуновым порубали в невиданной ярости казаки.

После этого инцидента началось массовое бегство из ополчения дворян и других служилых людей. Самые богатые персонажи покупали у Заруцкого поместья и должности и отправлялись на места своей новой службы отбивать потраченные деньги.

С неожиданной просьбой обратился к Заруцкому князь Григорий Шаховской, когда они оказались вдвоем на конях, с глазу на глаз:

– Давай, Иван, разошлем грамоты. Дескать, объявился новый царь Дмитрий, казацкий. У тебя думская печать, у царицы Марины – старая золотая, которую я вывез из Москвы когда-то. Мы ведь с Мишей Молчановым были большие мастера писать грамоты.

– Были, да сплыли мастера со старыми печатями, сегодня никому не нужными, – надменно сказал Заруцкий. – Прошло время первых, вторых, третьих и сотых Лжедмитриев. Есть только один настоящий природный царь. Его зовут Иван Дмитриевич.

– Значит, не нужен тебе я, Иван?

– Да, выходит, так, Григорий.

– А ты не боишься, что я слишком много знаю?

– А вот я тебя сейчас немного помечу, чтобы ты не зарывался, сидел за печкой и не высовывался оттуда! – выкрикнул Заруцкий и ударил его шашкой по голове, но не острой частью, а плашмя.

Тот, заливаясь кровью, упал с коня и даже не пикнул. Откуда Заруцкому было знать, что этот князь-авантюрист с отметиной, оставленной рукой атамана Ивана, после распада первого ополчения Ляпунова примкнет с отрядом казаков ко второму, Минина и Пожарского? Только и там он, согласно грамоте, дошедшей до нас, сеял смуту, стремился поссорить воевод, побуждал своих воинов на грабежи земель, освобождаемых от власти Семибоярщины. Однако Бог шельму метит. Шаховской случайно погиб в 1612 году.

Казацкие отряды еще долго бесчинствовали в окрестностях Москвы. Но потом удалому атаману с царицей Мариной и воренком Иваном пришлось бежать сначала в Рязань, а потом в Астрахань.