После гибели царя Дмитрия Ивановича Марина родила сына, по «знаменитому деду» названного Иваном. Казаки атамана Заруцкого провозгласили его государем. Дело осталось за малым – возвести младенца на престол. Тщеславная полька Марина Мнишек хотела быть только русской царицей и никем больше. Ей надо было на кого-то опереться. Подходящий человек был рядом – великан-красавец атаман Заруцкий, неровно дышавший в сторону Марины.

А ведь совсем недавно атаман Иван Заруцкий и князь Григорий Шаховской хотели бежать из Калуги, где только что с большими почестями был похоронен царь Дмитрий, но казаки удержали их силой. Дескать, на кого бросаете царицу и царевича? Не по-христиански делаете, мать с малым дитем оставляете на верную погибель.

В этот же вечер Иван Заруцкий под конвоем был доставлен к Марине.

Царица взглядом приказала выйти казакам, приведшим к ней атамана, и презрительно бросила ему в лицо:

– Бежать хотел, стало быть, да? – Марина возвысила голос и продолжила: – А ведь ты мне нужен, атаман. Я хочу с твоей помощью отвоевать мое царство у московских бояр.

– С этими боярами давно все ясно, царица.

– Да, эта преступная Семибоярщина правит страной, не имея на то ни малейших оснований. Это должен делать один человек – законный природный царь Иван Дмитриевич, мой любимый сын.

– А как же твои поляки? – спросил атаман и глянул Марине в глаза, ожидая услышать ответ, очень важный для него. – Они же хотят возвести на русский престол королевича Владислава.

– Мы с тобой будем с ними договариваться, Иван, – твердо проговорила Марина. – Вон Ян-Петр Сапега меня зовет в свой лагерь.

– И что?.. Надо принимать его предложение как можно быстрее, пока он не передумал, царица. Объединившись с ним, мы станем вдвое сильнее.

– Я ему отказала, Иван, – равнодушным голосом сказала Марина. – Мало у него людей, да и у тебя, атаман, их немного. Я Сапегу потом приглашу, на своих правах и основаниях. Он будет верно, до последней капли крови, служить мне именно здесь, на Русской земле. Надо, чтобы за нами пошли все казаки. Слышишь, все до единого! Тогда они возведут на престол своего, казацкого царя Ивана Дмитриевича. Я это чую сердцем. Страна заждалась такого государя. Ты ведь мне поможешь, не так ли?

– Помогу, царица, – пылко ответил Марине Заруцкий. – Люба мне твоя идея о казацком природном царе. Такого не было раньше, но будет сейчас.

После этого разговора Марина оставила Ивана на ночь в своей опочивальне. Она знала, что атаман Заруцкий, допущенный в ее постель, будет служить ей как верный пес. Утром женщина разбудила своего кавалера, спавшего без задних ног, потерявшего за ночь почти все казацкие силы.

– Вставай, гетман, тебя ждут великие дела, – ласково, призывно сказала она ему. – Пора нам с тобой царевича Ивана возводить на престол, да и самим править всей Русской землей, пока мой сынок еще маленький. Не возражаешь?..

– А чего же мне возражать-то, царица? Главное – оказаться в нужное время в нужном месте.

– Ты имеешь в виду мою постель? – спросила Марина и кокетливо улыбнулась. – Или нечто другое?

– Я все время думал над твоими словами, царица, как всех казаков на свою сторону перетянуть. И во сне приснилось, будто осенило. Надо им пообещать все то, что никакой царь из Москвы не посулит, будь то Владислав или Сигизмунд. Казацкую волю, уменьшение до предела всех налогов или вообще полную их отмену. Останется только служба на границах царства и охрана престола страны, столь великой землями и народами.

– Я подумаю над этим, – сказала Марина. – Но и ты не теряй времени, сейчас же возьми у Шаховского царскую печать. Мы с тобой будем скреплять ею грамоты казацкого государя Ивана Дмитриевича. Теперь многое от тебя зависит, Иван, от того, как быстро ты сумеешь договориться с сильными донскими атаманами.

А в Москве все шло своим чередом. Первый боярин, князь Федор Мстиславский, получил от Сигизмунда Третьего сан конюшего. Многие другие, среди них Иван Романов, писали королю униженные письма, слезно выпрашивали у него разные милости и награды. Надо сказать, что он не скупился, будучи в отличном настроении после взятия Смоленска, щедро жаловал своим угодникам из Семибоярщины должности, награды и земли.

За верность королю и оказание ему каких-то тайных услуг на должность государственного казначея был назначен Федор Андронов, до этого простой торговый мужик. Он беспрекословно исполнял все требования воеводы Гонсевского, драгоценности и богатства из казны отсылал Сигизмунду, не считаясь с думой. Что-то перепадало и Гонсевскому. К тому же этот Андронов, пользовавшийся полным доверием короля, всячески продвигал на важные хлебные места своих приспешников, явных сторонников Сигизмунда Третьего.

Предатели-прихлебатели соперничали между собой. Тот же Салтыков из боярского правительства всячески старался выслужиться перед канцлером Львом Сапегой.

Однажды он отправил ему такое вот послание, унизительное для любого порядочного человека, не забывающего об интересах своей страны:

«Пусть король не мешкая идет на Москву и объявит, что выступает на вора, к которому по нашим сведениям стекаются отряды казаков. Как приедет король в Можайск, то уведомь меня, а я всех наших бояр и прочих знатных людей приведу к тому, что будут бить челом королю, чтобы он пожаловал в Москву и государство для сына-королевича расчищал».

Но эти тайные происки и преступные замыслы изменников Русской земли встречали и гневную отповедь патриарха Гермогена, стоявшего на страже православия и национальных интересов. В это жуткое смутное время он стал первым человеком в стране, к проповедям которого более всего прислушивался народ, пропускающий мимо ушей брехню Семибоярщины.

Бояре запросто подписали грамоту, адресованную воеводе Шеину, о необходимости сдачи Смоленска, а Гермоген отказался это сделать. Вельможи громко заспорили с патриархом. Мол, надо идти навстречу королю. Рядом с ним всем нам будет удобно и выгодно.

Сильнее всего кипятился раскрасневшийся воевода Салтыков. Он настолько вышел из себя, что стал бранить патриарха последними срамными словами, даже сгоряча выхватил из-за пояса нож и замахнулся на Гермогена.

– Не боюсь я твоего ножа, воевода, – спокойно сказал патриарх этому негодяю с бешеными красными глазами. – Я против твоего острого ножа вооружусь силой святого креста христианского. – Он бросил проницательный взгляд на испуганные лица бояр, правящих Россией, и с нескрываемым презрением добавил: – Ты же, воевода, будь проклят от нашего православного смирения в сем веке и в будущем.

После этого неуступчивого патриарха стали бояться не только бояре, но и поляки. Они даже окружили его стражей, затрудняющей доступ к нему паствы. По этому поводу в православном народе возникло самое настоящее негодование.

Прокопий Ляпунов, предлагавший трон Скопину-Шуйскому и уже давно волновавший рязанскую землю, проведав о неслыханном оскорблении патриарха, лишении его свободы общения с паствой, писал в Москву:

«Вы, бояре, прельстились на славу века сего, отступили от Бога… король ни в чем не поступает по крестному целованию и договору с гетманом Жолкевским… Знайте же, бояре, что я сослался с калужанами и тулянами и северскими и украинскими городами: целуем крест на том, чтобы нам всей землей стоять, биться насмерть с поляками и литовцами».

Воеводу Гонсевского пугало то обстоятельство, что в русской столице собиралось все больше и больше народу. Поляков неспроста смущало московское многолюдство. Под давлением православных, тянувшихся к своему пастырю, Гонсевский вынужден был освободить патриарха из-под стражи. К Гермогену приходили люди со всей России. Он благословлял их стоять за истинную веру и за родную землю.

Владыка говорил:

– Пора покончить со смутой в сердце и укрепиться в нашей вере. Что мы без нее и любви к нашей земле, которую попирают чужаки?

– Ничто мы без веры православной и любви к земле, в которой наши предки лежат, владыка, – единым гласом отвечала паства патриарха Гермогена.

– Если Владислав не крестится по православному канону, если чужаки с мечом в руках не выйдут из нашей земли, то этот королевич не государь нам!

– Мы же ему крест целовали, – промямлил кто-то из толпы.

– Вот пусть и крестится королевич, чтобы подтвердить право называться православным государем, – суровым голосом, без обиняков отвечал Гермоген. – На нашей земле не нужны самодержцы, исповедующие чужую нам веру.

– Пусть крестится, иначе он не наш царь, – отвечала паства.

То же самое Гермоген писал в своих грамотах. Одна из них попала к полякам. Те стали стеснять патриарха, отобрали у него все запасы бумаги. Писать грамоты владыка уже не мог, но обращался к пастве с проникновенными речами, и его слова вихрем разносились по всей Русской земле.

Сильно ошибались поляки, когда думали, что достаточно на свою сторону склонить бояр, князей да прочих вельмож. О русском простом народе они совсем позабыли. Эти ясновельможные паны смотрели на него как на последнее быдло, на безропотное стадо, которое пойдет куда и когда хочешь вслед за лукавыми пастухами из боярского правительства. На первых ролях среди них были конюший Федор Мстиславский и влиятельный боярин Иван Романов, постоянно переписывающийся со своим братом Филаретом, сторонником короля Сигизмунда Третьего и канцлера Сапеги.

Зимой 1611 года в стране потихоньку начались выступления против чужаков-поляков. А там и Прокопий Ляпунов из рязанской земли медленно, но неукротимо пошел на Москву. По пути к нему подходили новые мятежные люди, отряд за отрядом из разных городов и областей.

Чем могли ответить на это Гонсевский и прочие польские паны? Конечно, выместить зло на неуступчивом патриархе Гермогене. Теперь они стали содержать его в самом строгом заключении.

– Ты, Гермоген, главный возмутитель спокойствия. Тебе не пройдет это даром, не думай, что тебя охранит твой сан.

– Не сан охраняет меня, воевода, а вера, – невозмутимо отвечал владыка. – У кого из нас она тверже, тот и победит.

– И пострадать, умереть за веру не боишься?

Ничего не ответил Гермоген Гонсевскому, ибо что значат угрозы для человека, всегда готового пострадать за великое дело, за интересы Отечества, которому он служил всю свою жизнь? Страшна ли смерть для православного пастыря, истинного патриота родной земли?

С напряжением обстановки в Москве, в ожидании восстания, воевода Гонсевский и боярское правительство распорядились перетащить пушки из Белого города в Кремль и Китай-город. Крылатые гусары круглосуточно патрулировали улицы и площади столицы. Поляки знали, что у москвичей есть повод возмущаться ими, и жили в ожидании страшной весенней грозы. Надоели русским людям всякие оскорбления и насилия, творимые поляками, особенно при сборе продовольствия на землях, прилегающих к Москве. Мало кто мог терпеть такое своеволие и наглый, совершенно неприкрытый грабеж, сопровождаемый присказками:

«Нагрешим да исповедуемся. Раз у наших духовных отцов есть отпущение из Рима, то хоть черта съешь – и такой грех простится».

А тут еще случилось возмутительное кощунство над московской святыней. Один сильно пьяный поляк, стоящий на страже у Никольских ворот, выстрелил смеха ради в надвратную икону святого Николы. Проступок поляка был ужасен, но наказание за него оказалось куда более жутким. По приказу Гонсевского кощуннику публично отрубили руки, а самого сожгли перед Никольскими воротами. Воевода думал своей жестокой казнью потрафить религиозным чувствам москвичей, но они и преступление, и наказание за него встретили с омерзением. Народ нахлебался по горло порядков, установленных чужаками, решил, что пора бы им показать дорогу на выход.

Но все же русские люди заваливали Гонсевского жалобами на насилие поляков в Москве и ее окрестностях. Надо отдать ему должное, он всячески старался быть справедливым, судил и рядил, однако вместе с этим бессовестно запускал руки в московскую казну, не спрашивая боярского разрешения на то. Глядя на своего польского начальника, русские изменники, в первую очередь Салтыков и Андронов, позволяли себе творить любые неправды и насилия.

Тот же боярин Иван Романов действовал поумнее. Он говорил правильные речи, отвергал насилие над соотечественниками, но ой как преуспел в неправдах и лихоимстве.

Когда люди грозили боярину пожаловаться на него воеводе Гонсевскому, тот цинично и без толики совести насмехался над ними:

– Вы ведь сами все так устроили, что жених-королевич задерживается с приездом. Может, Москва-невеста с таким буйным и злокозненным народом совсем не люба ему? А если жених Владислав и вовсе не приедет, откажется принимать православное крещение, что тогда?

А Романову в ответ из толпы кричали:

– Для такой красивой и знатной невесты, как наша Москва, мы скоро найдем другого жениха, настоящего разбойника!

Михаил Салтыков и несколько бояр вновь пришли к патриарху и предъявили ему ультиматум:

– Вот ты писал, чтобы ратные люди шли к Москве. Теперь же напиши им, чтобы они все возвращались назад.

– Напишу обязательно, – ответил Салтыкову Гермоген. – Если ты, изменник, выйдешь вместе с чужаками из Москвы. Если же вы тут останетесь, то всех вас благословлю помереть за православную церковь, вижу ей поругание, разорение, слышу в Кремле пение латинское и не могу терпеть.

– Так напиши, Гермоген, чтобы мятежники в Москву не шли.

– Хочешь, чтобы в Москве изменников было больше, чем честных православных людей? Ну уж нет, не бывать этому!

Обстановка быстро накалялась. На рынке приключилась драка между поляками и русскими, в ходе ее было убито пятнадцать человек. Это произошло незадолго до Вербного воскресенья. Гонсевский опасался больших скопищ народа и мятежа, поэтому запретил этот торжественный традиционный русский праздник, сопровождаемый пышными красивыми процессиями. Между тем ему донесли, что народный бунт вызревает и вот-вот полыхнет. Поляки стали укрепляться в Кремле.

Во вторник Страстной недели подозрение поляков вызвало скопление извозчиков и саней с дровами на Красной площади. Гонсевскому тут же донесли, что извозчики и коневоды во время скорого мятежа попытаются загородить все улицы, прилегающие к Кремлю, чтобы помешать продвижению вооруженных польских отрядов, прежде всего кавалерийских.

Поляки стали принуждать извозчиков втаскивать на стены Кремля пушки, чтобы стрелять из них по мятежникам. Надо сказать, что за эту работу были обещаны немалые деньги, однако извозчики не согласились выполнять ее. Поляки стали избивать их. Некоторые извозчики будто бы согласились помогать чужакам. Однако вместо того чтобы устанавливать пушки на стенах, они стаскивали их на землю и даже просто сбрасывали.

А в это самое время к Сретенским воротам уже подходил передовой отряд восставшего народа под началом князя Дмитрия Михайловича Пожарского.