Московское посольство добиралось до Смоленска долго. Оно прибыло туда седьмого октября, а до сиятельных очей короля было допущено только десятого.

Послы просили Сигизмунда Третьего отпустить королевича Владислава на российский престол. Король в ответ не произнес ни словечка, предоставил право объясняться с москвичами канцлеру Льву Сапеге. Тот тут же принялся велеречиво, в весьма расплывчатых выражениях восхвалять своего господина. Мол, тот желает спокойствия в великом соседнем государстве, ночами не спит, все думает, как прекратить кровопролитие в нем.

Послы хмурились все больше и больше. Ведь канцлер ни слова не сказал о сыне короля, о самой возможности его избрания на русский престол, о сроках возведения на царство. Как будто не в этом было главное дело. Если так, то в чем же оно состояло?

Канцлер именем короля назначил новое время переговоров, намекнул, что отъезд Владислава в Москву обязательно будет увязан со сдачей Смоленска Сигизмунду Третьему.

Последовали новые раунды переговоров. Московские послы объясняли, что, как только королевич сядет на царский престол, так тут же и Смоленск будет принадлежать ему. Однако польские сановники настаивали на том, чтобы город был сдан немедленно, до восшествия Владислава на трон.

Три раза съезжались для переговоров русские послы с польскими сановниками и убедились в одном. Те намеренно тянут время, всеми силами стараются отложить отъезд Владислава на царство.

– Будет ли решен вопрос о крещении королевича? – спросил Филарет, переглянувшись с послами.

– Владислав уже крестился, – ответил канцлер Сапега.

– Речь идет о крещении по православным канонам, – уточнил Филарет.

– В этом деле вольны только Господь Бог и сам королевич, – с усмешкой проговорил Сапега. – Несколько раз креститься, из одной веры переходить в другую – это, владыка, как многажды… – Он оборвал речь, задумался.

– Что многажды?.. – спросил Филарет, возвысив голос. – Надо пояснить, ясновельможный пан канцлер, что ты вкладываешь в эти слова.

– Как многажды изменять присяге, – невозмутимо ответил Сапега, твердо глядя в глаза Филарету. – Целовать крест разным государям и не верить в силу собственных клятв. Ты же сейчас точно так же меня разумеешь, владыка, как раньше, при царях Федоре и Борисе, я понимал тебя. – Канцлер наклонился и прошептал на ухо Филарету: – Подсоби мне сейчас со Смоленском, как раньше я тебе помогал с воскресшим царевичем Дмитрием.

Дело принимало совсем худой оборот для Москвы. Филарет и другие русские послы теперь ясно поняли, что польские сановники смотрят на дело Владислава совсем другими глазами, нежели Жолкевский, и с большим нетерпением ждали приезда гетмана в Смоленск.

Наконец-то он появился и привез с собой несчастного монаха, недавнего великого государя Василия Шуйского, и двух его братьев. Несмотря на все страшные несчастья, обрушившиеся на него в последние годы, этот человек не потерял твердости духа.

Когда паны стали принуждать его преклонить колени перед королем, он твердо, без дрожи в голосе произнес:

– Не будет этого. Не подобает московскому царю, как кабальному холопу, кланяться иноземному королю. Божьими судьбами так свершилось, что я взят в плен не на поле боя и не вашими руками, но подлой изменой моих подданных. Эти предатели отдали меня, своего царя, вам.

Василий Иванович Шуйский умер через два года в польском заточении. Но на Руси о нем не забыли. Потом, уже в царствование Михаила Федоровича Романова, Польша отдала России останки свергнутого государя и его братьев. 10 июня 1635 года этот бездарный венценосец был погребен в Москве, в Архангельском соборе.

Гетман Жолкевский был принят в королевском лагере под Смоленском с огромным почетом, но хмурый Сигизмунд Третий все-таки при первом же удобном случае сказал ему, что он вел дела в Москве совсем не так, как ему было предписано. Жолкевский убедительно доказывал своему сюзерену, что тому надо прямо сейчас, как можно быстрее посадить Владислава на московский престол. Но король стоял на своем. Мол, русским государем должен стать я, а не мой сын. Он очень молод и совсем неопытен. В этой варварской Москве одни предатели. Они быстро изведут его.

Судьба королевича решалась на сейме. Речей там было много. Суть подавляющего большинства из них сводилась к тому, что юному принцу никак нельзя отправляться к схизматикам. Московское царство переполнено ненавистью, изменой и предательством. Тамошние дикари убивают своих собственных царей одного за другим. Сперва они извели дьявольским зельем государя Ивана Грозного, потом отравили и его сына Федора. Та же участь, дескать, постигла и Бориса Годунова. Ну а его наследник Федор вскоре после восхождения на престол был разорван на части. Московиты клялись в верности Василию Шуйскому, пусть и не избирали его всей землей, а выкликнули их толпы, а потом тут же свергли, только как беды на их страну обрушились. Они самозванцев на престол пускали без зазрения совести, крест им целовали многажды, а потом свергали, убивали. Там, в этой Москве, одни клятвопреступники.

Паны на сейме долго перечисляли ужасы, творящиеся в соседнем государстве. Они пришли к выводу, что не могут отдать королевича Владислава такому опасному народу, который так часто предает все свои самые святые клятвы.

Ну а под Смоленском польские паны стали уговаривать думного дьяка Томилу Луговского, чтобы он как-то заставил защитников города сложить оружие и отдать Смоленск под руку короля.

Услышав такое, Луговской изрядно удивился и с неподдельным негодованием проговорил:

– Как же мне можно учинить такое святотатство навлечь на свой род вечное проклятие моего народа? Не только Господь Бог и русские люди мне этого не простят никогда, но и земля меня не понесет. Прислан я своего государства в челобитчиках вашему королю, а вы советуете мне первому такое вот лихое дело учинить? Нет уж, лучше по слову Христову поступить, навязать на себя камень и кинуться в синее море, чем предать смолян.

Новые попытки поляков уговорить русских послов, чтобы те приказали воеводе Шеину сдать Смоленск, были безрезультатны. В конце ноября 1610 года король устроил решающий, последний штурм неприступной крепости. После целодневного артобстрела поляки взорвали мощную мину под одной из башен. Она развалилась на части, вместе с ней рухнула стена на протяжении пятнадцати метров. В пролом трижды вламывались польские воины, но каждый раз были выбиты из непокорного города. Этот решающий штурм поляков тоже закончился крахом.

Королю ничего не оставалось делать, как давить на послов, добиваться от них, чтобы они помогли ему взять Смоленск. Однако Голицын и Филарет прекрасно видели, что и так уступили Сигизмунду Третьему слишком много. Откровенная капитуляция перед своим старинным знакомцем Сапегой, привлекшим его на литовско-польскую сторону, сделала бы из карманного патриарха, служившего самозванцу, мерзко пахнущий политический труп, наверняка обрекла бы на гибель всю партию Романовых. Не уцелел бы и юный стольник Михаил, оставшийся в Москве.

Так что посол Филарет не желал отдавать полякам Смоленск вовсе не из-за благородных патриотических побуждений. Через давление на воеводу Шеина он радел не за интересы государства, а за безопасность для самого себя, своего семейства, да и всей партии Романовых.

С конца декабря 1610 года посольство стало откровенно разваливаться. Многие люди, входящие в его состав, польстились на поместья и деньги, обещанные им поляками, и переметнулись на сторону короля. Всего посольство покинуло 43 человека.

Среди них был и дворянин Захарий Ляпунов, родной брат Прокопия, лидера рязанских вельмож. Он открыто переметнулся на сторону поляков.

По иной причине покинул посольство келарь Троице-Сергиевой лавры Авраамий Палицын, бывший при особе тушинского патриарха Филарета. Он бесповоротно решил для себя, что из посольского дела с призывом Владислава на престол и торгом за судьбу Смоленска не будет никакого проку. Этот достойный человек справедливо полагал, что принесет больше пользы Отечеству у себя в лавре, нежели в польском лагере или в плену у Сигизмунда Третьего.

Слухи о провале переговоров и отсрочке прихода на престол Владислава осложнили принятие присяги королевичу в Новгороде. Воеводе Ивану Салтыкову, посланному туда из Москвы, с большим трудом удалось уговорить новгородцев целовать крест Владиславу.

На востоке страны, в Казани, Перми, Вятке и других городах, дела с присягой Владиславу шли совсем худо. Не так уж и давно какие-то силы толкали их жителей к присяге Тушинскому вору. А вот теперь, 21 декабря 1610 года от Рождества Христова, этот самозванец вдруг был убит. Поистине мистически в одно и то же время произошли знаковые гибели отравителя Богдана Бельского, пытавшегося воспрепятствовать присяге вору в Казани, и самого Лжедмитрия Второго, совершившего все его мыслимые и немыслимые преступления.

Так уж вышло, что старый касимовский хан Ураз Махмет присоединился к Лжедмитрию Второму еще в Тушино. Однако после бегства вора в Калугу он подался на службу к гетману Жолкевскому, а его крещеный сын Петр (Арслан) Урусов остался служить у самозванца охранником. Как только хан ради свидания с сыном появился в Калуге, Лжедмитрий Второй велел утопить его за измену в Оке.

Вскоре фальшивый царь отправился охотиться на зайцев в сопровождении шута Кошелева и татарской стражи. Петр Урусов на коне подскочил к нему и отрубил голову саблей. Шута он не тронул, оставил его в живых.

В этом, если хотите, тоже можно увидеть тайный промысел Смуты. Ее кровавый фарс и ужасные шутки были сотворены на глазах шута, который мог вполне серьезно рассказать об этом людям, разучившимся смеяться.

Шут Кошелев прискакал к царице Марине, находившейся на последних днях беременности. Узнав о смерти супруга, она заметалась, полураздетая, падала в обмороки, требовала мести.

Но кому мстить? Татарская охрана умчалась в сторону степного Крыма, грабя по пути всех, у кого еще было что своровать.

А шутовской кровавый фарс мщения за мщение в Калуге продолжался. Донские казаки великана-красавца Ивана Мартыновича Заруцкого зарубили в Калуге две сотни касимовских татар, служивших Лжедмитрию Второму. Вечером 11 декабря в этот город был привезен обезглавленный труп вора и положен в местной церкви сроком на месяц.

Испуганный народ ходил смотреть на царя Дмитрия Ивановича, пребывающего в разобранном виде. Он очень круто пошутил, не за того себя выдал. Многие знали о его совершенно идиотском самозванстве.

Слухи о такой вот поистине шутовской гибели Лжедмитрия Второго, о захоронении его без головы в Троицком соборе города Калуги, распространился по всей Русской земле. В головах народа что-то происходило. Люди думали, что не просто так этот самозванец остался без головы. Может, хватит столь жестоко шутить с великой страной и ее обитателями?

С отсечением головы царя Дмитрия Ивановича исчез и страх перед этим опасным именем. Где-то в Пскове появился Лжедмитрий Третий, однако там с ним чикаться не стали, отловили и тут же казнили и за смущение народа. Вместе с именем, принесшим столько бед, с нашей земли уходило кровавое зло, содеянное творцами Смуты Романовыми, Сапегой, их приспешниками с русской и литовско-польской стороны.

В апреле 1611 года русские послы Филарет и Голицын были вызваны к канцлеру Сапеге. В это время король Сигизмунд Третий продолжал свои отчаянные попытки короля все-таки взять непокорный Смоленск.

Канцлер будничным голосом с многозначительными паузами объявил:

– Во вторник на Страстной неделе в Москве русские люди начали собираться на бой. Королевские воины вышли им навстречу. Город был подожжен. Много христианской крови пролито с обеих сторон. Главный вдохновитель бунта, патриарх Гермоген, за подстрекательство взят под стражу.

Филарет помрачнел лицом и произнес упавшим голосом:

– Это нам дано было за грехи всего православного христианства, а отчего сталось и кто такое разорение промыслил, тому Бог не потерпит, и во всех государствах такое немилосердие отзовется. Припомните наши слова. Мы на всех съездах говорили, чтобы его королевское величество повелел все статьи утвердить по своему обещанию и по договору, иначе людям будет великое сомненье и скорбь. Так и случилось. Пусть хотя бы теперь его королевское величество проявит свою высочайшую милость. А вы, ясновельможные паны, о том порадели бы, чтоб кровь христианскую унять и даровать всем людям покой и тишину.

Сапега в ответ потребовал, чтобы договор о Смоленске был заключен немедленно и сразу же в город были впущены королевские войска. Но Филарет возразил, что, не получив ответа из Москвы, смоляне на это не согласятся. Тогда Сапега велел Филарету и Голицыну написать две грамоты: одну в Москву, к патриарху Гермогену, другую – руководителю восстания Прокопию Ляпунову.

После отсылки грамот 12 апреля Филарету и Голицыну было объявлено, что их отправят в Польшу. Их слуги были избиты, имущество отобрано. Они были отправлены вниз по Днепру, первоначально содержались во владениях пана Жолкевского, в местечке Каменки. Позже, когда поляки Гонсевского в Москве сдались, «почетные пленники» Филарет и Голицын были отправлены в замок Мальборг.

Летом 1611 года из восьмидесяти тысяч жителей и защитников Смоленска в живых оставалась едва ли одна десятая часть. Из города к полякам перебежал презренный предатель Дедюшин, который указал слабые места в стене крепости. Король велел поставить там осадные орудия. После нескольких дней бомбардировки в стенах образовались проломы. В них ночью 3 июня 1611 года полезли польские воины. Начался бой на улицах и площадях города. Силы были не равны.

Воевода Михаил Шеин дрался геройски, один убил десятерых противников, но внял мольбам членов своей семьи и вышел из башни, в которой держался вместе с ней и пятнадцатью ратниками. Он был взят в плен и подвергся пыткам. Защитников города, сдавшихся в плен, оказалось меньше, нежели убитых. Король ужаснулся, когда посадский человек Андрей Беляницын взорвал огромные запасы пороха, хранившиеся в подвале соборной церкви Богородицы. Смоленск был взят, но Сигизмунд Третий от страха долгое время в город не входил.