Когда гетман Станислав Жолкевский узнал о падении «полуцаря» и создании высшего органа управления государством, он известил бояр из Можайска, что идет защищать их от тех бедствий, которые несет с собой самозванец.

Сначала бояре под влиянием народного мнения ответили ему:

«Не приближайся к Москве, или мы встретим тебя на подступах к ней».

Но войско поляков все же пошло на столицу. Жолкевский доподлинно узнал о намерениях самозванца взять Москву первым.

Жолкевский вел переговоры не только с московскими боярами, но и с Яном-Петром Сапегой. За отход от стен Москвы он с ведома Сигизмунда Третьего предложил ему на кормление Гродно или Самбор. Король в этих делах был не статистом, а главным действующим лицом. Он требовал от гетмана, чтобы Московское государство было подчинено именно ему лично, а не его сыну Владиславу, как желало большинство московских бояр.

Сапега медлил с решением, никак не мог определить, на кого ему опереться – на царя Дмитрия Ивановича или на короля Сигизмунда. Тогда гетман решил ускорить события и в конце августа окружил стан Сапеги, предварительно согласовав свои действия с московскими боярами. На помощь Жолкевскому пришел князь Мстиславский с пятнадцатитысячным войском.

Поляки, служившие Сапеге, были изрядно напуганы, когда увидели перед собой огромную силу полков, объединенных единой целью. Мстиславский требовал немедленного выступления против Лжедмитрия Второго и Сапеги, но гетман не желал пролития крови, прежде всего польской, конечно же, и вызвал к себе Яна-Петра, которого прекрасно знал раньше.

– Вы договоритесь? – спросил Станислава князь Мстиславский.

– Договоримся, – уверенно ответил Жолкевский.

– Только без ущерба для нас договаривайтесь, ясновельможный пан гетман, – предупредил Жолкевского князь Мстиславский, человек огромного роста и мощного телосложения, без тени улыбки на лице. – И за нашей спиной союзы не устраивайте.

– Не устроим, – пообещал гетман. – Я совершенно искренне желаю блага русской земле и ее народу.

Гетман Станислав постарался сдержать свое слово, данное князю Федору. Когда Сапега явился к нему, Жолкевский пылко просил его уговорить Лжедмитрия Второго подчиниться королю и самому отступиться от самозванца. Для мирного выхода их сложной ситуации, когда в узел завязались многие силы и амбиции, Лжедмитрию Второму именем короля Сигизмунда Третьего были обещаны огромные земельные владения с богатыми имениями в Польше и другие награды.

Но когда воевода Ян-Петр Сапега вернулся от гетмана, вконец распоясавшийся Тушинский вор, курчавый черноволосый иудей Богданко нагло заявил ему:

– Я предпочел бы рабство у крестьянина такому позору, ни за что не стал бы есть хлеб из рук короля Сигизмунда.

Эти слова Лжедмитрия Второго прозвучали в Николо-Угрешском монастыре, там, где Дмитрию Донскому, идущему с войском на Мамая, приснился образ святого Николая Мирликийского, находящийся на древе. Они были переданы гетману, а через него королю и, разумеется, Марине Мнишек, чтобы утвердить ее право на московский престол. Супруга самозванца не ударила в грязь лицом, вмешалась в переговоры Лжедмитрия Второго с гетманом Жолкевским и фактически с королем Сигизмундом Третьим.

Ее высокомерный пассаж был произнесен там же, в знаменитом Николо-Угрешском монастыре:

– Пусть король уступит царю Краков, тогда царь из милости уступит его величеству Варшаву. Более разговаривать не о чем.

В конечном итоге Сапега самоустранился, оставил тщеславного самозванца один на один с войсками Жолкевского и Мстиславского. Гетман Станислав хотел было напасть на самозванца врасплох. По воле князя Мстиславского и Семибоярщины его войску было дозволено ночью, быстро, не сходя с коней, пройти через Москву и утром оказаться у Николо-Угрешского монастыря. Только вот у царя Дмитрия Ивановича в столице было много приспешников. Они сумели предупредить его о скором нападении.

Лжедмитрий Второй вместе с женой Мариной, атаманом Заруцким и его казацким войском спешно бежали в свою временную столицу Калугу. Гетман Жолкевский понял, что не сможет догнать вора, и вернулся в свой лагерь. Князь Федор Мстиславский ушел в Москву.

После этого надо было говорить с боярами об отправке посольства к Сигизмунду Третьему для окончательного решения вопроса о воцарении в Москве королевича Владислава. При этом он ни на минуту не забывал о тайном желании короля самому возглавить русско-польское государство. К тому же у хитрого старого гетмана был и свой умысел. Он хотел включить в состав этого посольства и таким вот образом удалить из Москвы всех лиц, особенно опасных для его сюзерена. Он знал, что князь Голицын и стольник Миша Романов являются кандидатами на престол, соперниками Владислава и Сигизмунда. Жолкевский убедил князя Василия Голицына стать во главе посольства, отправляемого в Смоленск, к королю.

– Великие дела должны вершиться великими мужами, – сказал он как-то боярину Ивану Романову.

– Что ты имеешь в виду, гетман? – осведомился тот.

– А то, что хорошо бы включить в посольство владыку Филарета от русского духовенства.

Жолкевский знал, что малолетнего стольника Михаила Федоровича Романова нельзя включать в посольство ни по русским, ни по польским правилам. Он хотел таким способом удалить из Москвы его отца Филарета, тем самым как бы нейтрализовать юного претендента на престол, оставить его без поддержки отца.

Иван Романов пожал плечами, переглянулся с боярами правительства и сказал:

– Мы будем думать, гетман, о месте и роли владыки Филарета в посольстве. Дай нам немного времени.

– Пусть Василий Васильевич Голицын возглавляет посольство к королю. А о владыке Филарете мы тебе сообщим, гетман, – вступил в разговор князь Мстиславский.

Бояре не догадывались, что Жолкевский ведет линию короля, поэтому и добивается удаления из Москвы Филарета, главы партии Романовых, весьма искушенного в политических интригах, союзника канцлера Льва Сапеги, а не Сигизмунда Третьего. В стане короля под Смоленском Филарет стал бы польским заложником на тот случай, если его партия попытается возвести на престол юного стольника Михаила вместо Владислава или Сигизмунда.

К тому же между московским и тушинским патриархами еще с 1606 года установились, мягко говоря, напряженные, совсем не дружественные отношения. Поэтому Гермоген был явным сторонником включения Филарета в посольство, чтобы тот не отсвечивал в Москве и не наводил тень на плетень. Да, не зря говорится, что двум медведям тесно в одной берлоге.

Филарет, как и Гермоген, был категорически против насильственного пострижения Василия Шуйского. Теперь он, опытный интриган, вел двойную игру: внешне был сторонником восхождения на русский престол кого угодно, хоть Сигизмунда, хоть Владислава, а втихомолку пытался аккуратно подсаживать на него своего малолетнего единственного сына.

Не было никакого толку в том, что сын и отец Романовы целовали крест королевичу Владиславу. Ведь Федор Никитич присягал и Борису Годунову, а сам стремился низвести его с помощью первого самозванца. Он же, став Филаретом, был причастен к появлению Лжедмитрия Второго, чтобы свалить, в конце концов, и Василия Шуйского. Если бы Федор Мстиславский сумел захватить престол, то Филарет наверняка сверг бы и его. Он уничтожил бы всех, чтобы посадить на трон Романова, да не младшего брата Ивана Кашу из Семибоярщины, а именно юного сына Михаила.

Князь Василий Голицын и владыка Филарет возглавили посольство, отправляющееся в Смоленск. В его состав вошли окольничий Мезецкий, думный дворянин Сукин, думный дьяк Луговской, дьяк Васильев, а из духовных лиц – архимандрит Евфимий и келарь Троице-Сергиевой лавры Авраамий Палицын. Всего в посольстве с охраной и слугами было 1246 человек.

Жолкевскому удалось удалить из Москвы Голицына и Филарета, отправить их в Смоленск в составе посольства, едущего к королю. После этого он распорядился и насчет постриженника Василия Ивановича Шуйского, который все же представлял какую-то угрозу для Владислава или Сигизмунда при их восшествии на московский престол. Ведь Гермоген и Филарет не признали его пострижения. Поэтому по настоятельной просьбе гетмана бояре отправили бывшего «полуцаря» из столичного Чудова монастыря в Иосифо-Волоколамский, царицу Марию – в суздальский Покровский. Его братья Дмитрий и Иван тоже были удалены из Москвы. Гетман считал, что всех их в случае чего можно будет без лишних помех переправить в Польшу. Один только Гермоген, умудренный жизненным опытом, обязанный Василию Шуйскому своим возведением на патриарший престол, требовал отправки свергнутого государя в далекий Соловецкий монастырь, но Жолкевский не пошел у него на поводу, поступил так, как считал нужным.

Отправив посольство к королю, Жолкевский с небольшим войском оставался под Москвой. Он ожидал не только итогов переговоров с Сигизмундом Третьим в Смоленске, но и предложения войти в русскую столицу и занять ее.

В стране все смешалось. Во времена Смуты предательства вроде как перестали быть таковыми, смертельные враги в один момент стали временными друзьями. Московская чернь все еще думала о благородном и любимом царе Дмитрии Ивановиче. Бояре опасались нового мятежа, не знали, откуда пойдет эта волна: от самозванца ли, от Шуйских, находящихся в изгнании, еще от кого.

Хитроумный гетман легко убедил Семибоярщину в реальности скорого мятежа. Мол, Тушинский вор не перестает грозить вам из Калуги и других городов, подчинившихся ему и расположенных не так уж и далеко от Москвы. В итоге боярское правительство само предложило Станиславу Жолкевскому ввести свое войско в столицу для охраны порядка и сохранения покоя. Инициативу приглашения его в Кремль взял на себя боярин Иван Никитич Романов, а князь Федор Мстиславский тут же поддержал эту идею.

Гетман же поначалу даже стал кокетничать, принялся возражать:

– Может, не стоит нам занимать Кремль? Ведь там всегда собирается великое множество народа. Мятежники смогут выбрать удобное время и истребить всех нас. Для этого им будет достаточно всего лишь захватить ворота. Пехоты у меня нет. Давайте поступим по-другому. – Станислав Жолкевский напомнил боярам о царе Дмитрии Ивановиче, убитом восставшим народом, о ни в чем не повинных поляках, погибших в тот страшный день, и заключил:

– Мне кажется гораздо лучше будет разместить войско по слободам, расположенным вокруг центра столицы. Тогда он окажется как бы в осаде. Пусть мои люди и стрелецкие отряды, верные вам бояре займут несколько монастырей, в том числе тот же Новодевичий.

Этот план гетмана был идеальным в военном отношении. Однако против появления поляков в монастырях, особенно в женской Новодевичьей обители, выступили многие бояре. Даже воеводы Жолкевского на этот раз не согласились со своим гетманом.

Из русских высоких особ один лишь патриарх Гермоген не хотел согласиться с этим, выступал против оккупации поляками столицы, чем вызвал явное неудовольствие гетмана и его воевод. Но бояре все-таки уломали первосвященника, и польское войско вошло в город.

Решающим тут оказался голос Ивана Никитича Романова.

Он насупился, помрачнел лицом и сказал: – Если гетман отойдет от Кремля и Москвы, то всем боярам придется спасать свои жизни, идти за поляками. Тогда столица достанется Тушинскому вору, и ты, владыка, будешь в ответе за весь этот ужас.

– Я и так за все в ответе, – тихо проговорил Гермоген, продолжая настаивать на своем. – Нельзя вводить польские войска в Москву, тем более в Кремль. Это надругательство над нашей верой, оскорбление русской православной святыни.

– Владыка настаивает на своем, – пожаловался Иван Романов по прозвищу Каша здоровенному князю Мстиславскому, стоявшему рядом с ним. – Как тут быть, Федор Иванович?

И тут Мстиславский, переполненный неуправляемой яростью, заорал в ответ:

– А никак! Нечего нам слушать попов. Им никак нельзя вмешиваться в серьезные государственные дела!

В ночь с двадцатого на двадцать первое сентября польские войска тихо и осторожно вошли в Москву. Часть их разместилась в Кремле, остальные заняли Китай-город, Белый город и даже Новодевичий монастырь. Чтобы обеспечить надежность коммуникаций, гетман приказал своим сильным полкам войти в Можайск, Борисов и Верею.

Хитрый и предусмотрительный гетман разделил свое войско на отдельные отряды, однако поставил их неподалеку друг от друга. Он помнил, как москвичи устроили резню его соотечественников в тот самый день, когда трагически погиб царь Дмитрий Иванович. Его иноземные гости тогда жили поодиночке, не смогли собраться вместе и защитить себя. В целях предотвращения нового народного мятежа Станислав Жолкевский призвал своих воинов укрепить дисциплину, строго соблюдать местные порядки, ни в коем случае не заводить ссор с москвичами. Более того, он предложил боярам назначать судей из русских и поляков, по равному числу тех и других, для решения проблем, возникающих между жителями столицы и их иноземными гостями.

Надо отдать должное старому и опытному Станиславу Жолкевскому. Он добился в городе порядка и спокойствия. Летом и осенью 1611 года москвичи просто диву давались, глядя на то, как смирно, достойно и благочинно вели себя в столице воины гетмана.

Даже патриарх Гермоген стал куда дружелюбнее относиться к этому польскому военачальнику, который неоднократно выказывал неподдельное уважение к православной вере и порядкам, никогда и ничем не оскорблял религиозных чувств русских людей.

Однажды он поймал любопытствующий взгляд патриарха, прочитал в его глазах немой вопрос и неожиданно для Гермогена ответил:

– Да, я искренне чту вашу веру. Мы ведь христиане, владыка.

– Почему же поляки всегда стремились насаждать у нас свою латинскую веру, зная о том, что у нас укоренена греческая? – спросил Гермоген.

Гетман опять вспомнил об избиении поляков в Москве, нахмурился, чуть помолчал и размеренно, спокойно ответил:

– Я всегда против насилия над кем бы то ни было. Я никогда не ставил свою веру выше вашей. Разумеется, я против насаждения веры. Это выбор свободного человека, пусть и воспитанного в традициях своего рода-племени.

– Мудрено говоришь, гетман, – после долгого молчания и обдумывания слов Жолкевского сказал Гермоген и добавил: – А за порядок в городе прими благодарность от меня, патриарха Московского и всея Руси.

– И тебе спасибо, владыка, за то, что заметил мой скромный вклад в дело улучшения отношений между двумя близкими христианскими народами. Пресвятой отче, я всегда буду помнить, что благодаря тебе в московских церквях люди сейчас молятся за королевича Владислава как за русского законного царя, за мир в вашей земле и во всех прочих.

Говоря это, Жолкевский уже знал, что он вызван в лагерь короля. Гетман Станислав уже передал начальство над польским войском опытному полководцу Александру Гонсевскому. Перед этим он убедил московских бояр отправить часть столичных стрельцов в Новгород. Жолкевский уже добился того, что теперь все указы писались и суды производились именем Владислава. Мучило гетмана только одно. Он прекрасно понимал, что королевич Владислав должен был занять русский престол именно сейчас, когда москвичи так тепло и дружелюбно относились к полякам. Медлить с этим было никак нельзя.

– Примет королевич нашу веру? – спросил на прощание гетмана владыка Гермоген.

– Не знаю, владыка. Все зависит не только от Владислава, но и от его отца, нашего короля Сигизмунда Третьего, – уклончиво ответил Жолкевский.

Гетман хорошо видел, что к великому несчастью как для Польши, так и для России король не был способен воспользоваться тем позитивным результатом, которого он, Станислав Гонсевский, сумел добиться здесь, в Москве. Если Сигизмунд Третий окажется на престоле еще и здесь, то разрушит добрососедство между русскими и поляками, погубит все.

Однако поправить это Жолкевский никак не мог. Он счел, что сделал все, на что был способен, сдал, как уже говорилось чуть выше, начальство над войском Александру Гонсевскому, а сам отправился к Сигизмунду в Смоленск.

Московские бояре пытались удержать опытного человека, который успел за короткий срок все так ловко устроить в русской столице. Они с большими основаниями опасались, что без него в их владениях начнутся новые бунты и мятежи.

Однако ясновельможный пан Станислав со снисходительной улыбкой уверил их в том, что сам лично будет просить Сигизмунда ускорить приезд королевича в Москву, а потом осторожно заметил:

– Не все в руках короля, но все в воле Божьей.