А как же Филарет, выехавший из Тушина в обозе гетмана Рожинского? Неужели он так и не доехал до короля Сигизмунда? О его участии в гибели боярина Бельского в Казани и князя Михаила Шуйского в Москве мы можем только догадываться по косвенным, опосредованным обстоятельствам. Нечто подобное было и при отравлении Бориса Годунова, при убийстве его вдовы и сына царевичем Дмитрием Ивановичем, то есть Лжедмитрием Первым, порождением Филарета, вызванным им из небытия.

21 мая к Волоколамску подошло русско-шведское войско под началом воевод Валуева и Горна. Оно двинулось на приступ тамошнего монастыря, в котором засели полторы тысячи поляков и казаков под командованием пана Руцкого. Спастись и рассеяться по окрестностям удалось только трем сотням из них.

В числе русских «трофеев» оказался и тушинский патриарх Филарет. Победители обращались с ним без особого пиетета, ибо русское войско перед походом благословлял законный патриарх Гермоген. Воевода Григорий Валуев, прославившийся как убийца Лжедмитрия Первого, даже не удосужился побеседовать с Филаретом, понимал, что надо ковать военную удачу, пока дело шло горячо и весело. Он с шеститысячным отрядом двинулся из Волоколамска на Можайск, занял этот древний город, помолился резанному из дерева образу Николы Можайского в стенах Никольского собора и быстро прошел по Большой Смоленской дороге до Царева-Займища.

Судьба Филарета, попавшего в плен вместе с поляками, была совсем не трагической, а скорее фарсовой. Этот создатель самозванцев почему-то не угодил в застенки, не был допрошен с пристрастием, хотя вполне заслуживал этого. Филарет был с миром отпущен в родовые хоромы Романовых, расположенные в Китай-городе. Причина, наверное, состояла в том, что ситуация в Москве резко изменилась. Положение «полуцаря» теперь было более чем шатким. Михаил Скопин-Шуйский умер. Вместо него предводителем русского войска, вышедшего навстречу польской армии гетмана Жолкевского, государь Василий Иванович опять назначил своего бездарного, завистливого до неприличия брата Дмитрия.

Наверное, тоже не случайно практически совпали по времени приезд в Москву из Волоколамска Филарета и битва под Можайском, у деревни Клушино. 32 тысячи русских под началом Дмитрия Шуйского и 8 тысяч шведов, которыми командовал Якоб Делагарди, сошлись с польским войском, возглавляемым опытным и даровитым гетманом Станиславом Жолкевским, которому тогда было шестьдесят три года. Конечно, тандем Михаила Скопина-Шуйского и Делагарди расчихвостил бы Жолкевского, даже если бы обладал значительно меньшими силами. Но теперь Якобу Делагарди пришлось иметь в союзниках бездарного труса и скрягу Дмитрия Шуйского, который привел свое войско в Можайск, занятый ранее Валуевым.

14 июня гетман Жолкевский осадил Царево-Займище. Там он разделил свое войско на две части. Меньший отряд численностью в 700 человек блокировал Валуева в населенном пункте, а основное войско, насчитывающее шесть с половиной тысяч человек, пошло к селу Клушино, расположенному в трех десятках верст от Царева-Займища.

Воевода Валуев послал за помощью к Дмитрию Шуйскому. Тот по причине сильной жары двигался медленно и остановился у села Клушино.

Дмитрия Шуйского погубили жадность и глупость. Накануне битвы наемники – немцы, французы и шотландцы, служившие у Делагарди, – потребовали немедленной выплаты жалованья. У брата царя в походной войсковой казне были огромные по тем временам деньги, но скряга-князь обещал рассчитаться сразу же после боя, решив сэкономить на погибших.

Два наемника, возмущенных такой жадностью, перед началом битвы перебежали к гетману Жолкевскому и рассказали ему о страшной скаредности погубителя князя Скопина-Шуйского. В самый разгар битвы 24 июля 1610 года Станислав Жолкевский обратился к наемникам с деловым предложением. Он обещал им за предательство сумму, бóльшую той, что задолжал их военачальник. Такая щедрость подействовала. Отряд наемников мгновенно перешел на сторону гетмана Жолкевского.

Узнав об этом, Дмитрий Шуйский вскочил на коня и побежал с поля боя. Видя такой пример полководца, за ним побежали русские воеводы и ратники.

Делагарди и Горн собрали своих воинов и ушли на север, к шведской границе. Они знали, что победитель в Клушинской битве, гетман Станислав Жолкевский, проявит великодушие и не будет преследовать их.

Так печально и бездарно завершился военный русско-шведский альянс, который держался на боевой дружбе Василия Скопина-Шуйского и Якоба Делагарди. Дмитрий Шуйский, трус и подлец, родной брат «полуцаря» Василия, разрушил его.

Победа поляков Жолкевского была безоговорочная. Им достались вся русская артиллерия, золотой штандарт, сабля беглеца князя Дмитрия, обоз и огромная походная казна.

Воевода Валуев долго не верил в позорное бегство своего начальника, но поляки показали ему саблю князя Дмитрия и знатных пленников. После этого он сдался, вместе со всеми своими воинами и жителями Царева-Займища присягнул королевичу Владиславу. Их примеру последовали города Можайск, Борисов, Верея, Боровск, Волоколамск и Ржев.

Тем не менее сил гетмана Жолкевского для взятия Москвы явно не хватало. Он остановился под Можайском, в ста верстах от русской столицы, и раздумывал, что же ему делать с Шуйским и с самозванцем, на сторону которого опять перешел Ян-Петр Сапега с большим польским отрядом. Деньги в очередной раз сделали свое дело.

Тушинский вор с Сапегой воспользовались разгромом войск Дмитрия Шуйского. Они овладели Пафнутьево-Боровским монастырем, а потом без боя взяли Серпухов, Коломну и Каширу.

«Полуцарь» Шуйский уже совершил государственное преступление, заключил альянс со шведским королем Карлом Девятым, обещал отдать ему русские земли за военную помощь. Теперь, в критический момент своего царствования, он пошел на новую измену своей собственной стране. Цепляясь за ускользающую власть, не имея возможности отразить давление войск Жолкевского и самозванца, этот венценосец обратился за помощью к крымскому хану. По царской просьбе к Туле пришло татарское войско под началом мурзы Кантемира. Тот взял деньги у царских воевод, но не спешил сражаться с поляками Сапеги и казаками Лжедмитрия Второго. Вместо этого он занялся грабежом и угнал в Крым несколько тысяч мирных жителей, захваченных в полон.

В крепости Зарайск самозванцу оказал достойное сопротивление воевода Дмитрий Пожарский. Он разбил там один из отрядов Лжедмитрия Второго, а затем выбил воров из Каширы.

Но «полуцарь» оказался в явной изоляции. Никто не гарантировал ему, что его тридцатитысячное войско будет драться насмерть с четырьмя тысячами поляков гетмана Станислава Жолкевского. Столько же людей было у самозванца и Сапеги. Они встали лагерем совсем недалеко от столицы, в селе Коломенское.

К этому времени за спиной слабого, бездарного и коварного царя возник и созрел очередной боярский заговор, на сей раз очень сильный, во главе которого встали князья Федор Иванович Мстиславский и Василий Васильевич Голицын. Разумеется, вписались в эту историю и братья Романовы, боярин Иван Никитич и владыка Филарет. Вроде бы еще совсем недавно они находились по разные стороны баррикады – у «полуцаря» в Москве и самозванца в Тушине. Однако теперь бояре Лжедмитрия Второго, руководимые Трубецким и Салтыковым, вошли в прямой контакт с московскими думцами-заговорщиками.

Все они прекрасно понимали, что Шуйского на троне никак нельзя менять на самозванца. Поэтому было решено, что московские бояре возьмут на себя свержение с престола «полуцаря» Василия Ивановича. Их тушинские коллеги в это же время попридержат Лжедмитрия Второго, не позволят ему ворваться в столицу.

Руководители заговора поручили начать мятеж дворянину Захарию Ляпунову, забияке, известному всей Москве, и не менее скандальному боярину Михаилу Салтыкову.

17 июля 1610 года Захарий устроил первое шумное народное сборище. Москвичи припомнили «полуцарю» отравление знаменитого полководца Михаила Скопина-Шуйского. Его брату Дмитрию они поставили в вину позорное бегство от гетмана Жолкевского.

Потом Захарий повел толпу к царскому дворцу.

– Долго ли из-за тебя будет литься кровь христианская? Земля наша опустела, ничего доброго и хорошего в ней не делается. Не допусти, Василий Иванович, гибели нашей! Положи посох царский! – сказал он русскому самодержцу.

Шуйский не видел в толпе знатных людей, думных бояр, осмелел и закричал на Захария Ляпунова:

– Как ты посмел мне вымолвить это, если мои бояре молчат?

Толпа схлынула чуть в сторону от царского гнева и собралась на Красной площади. Туда стекались все новые и новые люди. Им уже не хватало места. В воздухе запахло кровью.

Тогда Захарий Ляпунов предложил народу всем миром двинуться к Москве-реке, к Серпуховским воротам. Там толпу поджидали бояре-заговорщики, которые уже послали человека за патриархом Гермогеном. Но тот требования по низложению государя не поддержал.

К Шуйскому по требованию стихийного вече поехал его свояк, князь Иван Михайлович Воротынский, живой укор совести. Именно в доме этого человека был отравлен полководец Михаил Скопин-Шуйский.

«Полуцарь» вынужден был согласиться с требованием свояка и вече:

– Пора мне съезжать из царского дворца, – пробубнил он.

– Не надо было ставить во главе войска дурака брата, редкого труса и жадину, любящего деньги, жратву и вино, а не ратное дело, как князь Михаил Васильевич, загубленный вами.

Съехав из царского дворца, Шуйский снова засуетился, стал подкупать стрельцов, перетягивать на свою сторону патриарха Гермогена, чтобы тот своей духовной властью постарался вернуть ему престол.

Тушинцы же только смеялись над москвичами. Дескать, вы не помните государева крестного целования, потому что своего «полуцаря» с престола ссадили.

– Нечего стыдить нас за целование креста царю Василию, раз большие вины за ним есть. Победил бы его брат Дмитрий поляков, сидел бы Шуйский на престоле, – ответил им кто-то из москвичей. – Не извели бы они молодого князя Михаила Васильевича, и не было бы отречения от власти.

Заступничество патриарха Гермогена за «полуцаря» стоило многого. Число сторонников Шуйского могло увеличиться. Поэтому Захарий и его сообщники взяли с собой монахов Чудова монастыря и поспешили в дом Василия Ивановича.

– Для успокоения народа ты должен постричься в монахи, – сказал ему Ляпунов.

– Никогда, лучше убейте!

– Нет уж, мученического венца ты не дождешься. Убивать не будем, а пострижем обязательно.

Шуйский сопротивлялся, кричал, но ему не помогло ничего: ни слезы, ни проклятья, адресованные насильникам. Обряд пострижения над «полуцарем» был совершен против его воли. Захарий Ляпунов держал Шуйского за руки. Князь Тюфякин произносил за него монашеские обеты.

Патриарх негодовал, говорил, что это насильственное пострижение не имеет никакой законной силы. Монахом стал не Шуйский, а тот человек, который произносил за него святые обеты. Но и слово Гермогена не помогло. Молодая бездетная царица Мария тоже была насильно пострижена. Бывший русский государь Василий Иванович, а ныне инок Варлаам был в закрытой повозке отвезен в Чудов монастырь. Два брата были заключены под стражу.

В те дни группа дворян во главе с Захарием Ляпуновым выступила с заявлением: «князя Василия Васильевича Голицына в Русском государстве в государи поставить». Только вот для московского боярства это было обращением в пустоту.

Такое вот их равнодушное отношение к заявлению Ляпунова и дворян, поддержавших его, имело свои причины. Гетман Станислав Жолкевский, подступивший к Москве, не переставал тайно сноситься со столичными боярами через своих агентов. Он давно потихоньку склонял московских вельмож к избранию на русский престол польского королевича Владислава и, кажется, наконец-то добился своего. Еще бы, в Москве только что было окончательно покончено с жалким недееспособным «полуцарем» Василием и его трусливым братом, потерявшим казну, штандарт и саблю при бегстве от поляков.

Ключевое слово – «избрание». Кого именно сажать на русский трон – уже второй вопрос. Ясное дело, королевича Владислава.

Кстати, а кто сказал, что выборы государя на Земском соборе должны быть безальтернативными? Ведь не только в Польше существуют демократические традиции. У нас они тоже есть. Достаточно вспомнить знаменитое старинное новгородское вече. Вот пусть польский королевич и посоревнуется, поборется с нашими доморощенными кандидатами.

Захарий Ляпунов рассудил примерно так и предложил кандидатуру князя Голицына. Пусть, мол, он будет первым соперником королевича Владислава, там мы еще кого-либо подтянем для честного соревнования между выборными людьми, кормящимися Смутой.

Такие размышления имели место и в высшем слое московской знати. Однако там они обычно завершались признанием того факта, что сейчас королевич Владислав вполне устроит всех бояр, как московских, только что спихнувших с престола Василия Шуйского, так и тушинских.

Вот тут-то впервые открыто проявила себя партия Романовых. Иван Никитич, Филарет, все их родичи из числа как москвичей, так и тушинцев, оказались единой силой. На самом деле они никогда и не делились на сторонников настоящего царя и самозванца. А предложение, поступившее от объединенной партии Романовых, было таким: надо возводить на престол не королевича Владислава и даже не пятидесятилетнего боярина Ивана Никитича, а совсем юного, тринадцатилетнего Мишу Романова.

Однако большинство бояр не устраивал ни Василий Голицын, ни Михаил Романов. Это несмотря на то, что их кандидатуры неожиданно поддержал Гермоген. Он не желал ссоры с Филаретом, стремился утвердить тишину и покой в церковном мире, понимал, что в государстве не может быть двух патриархов сразу.

Боярская дума, конечно же, не забывала о кандидатуре королевича Владислава, с опаской поглядывала на короля Сигизмунда и гетмана Станислава Гонсевского, подступившего к Москве с войском. В конце концов она додумалась до отмены выборов царя в данный момент. Разгар Смуты – не самое подходящее время для сбора в Москве представителей от всей земли, то есть созыва законного Земского собора. По старинной традиции в сложный переходный период развития страны Боярская дума создала высший коалиционный орган управления государством. В его состав вошли знатные и уважаемые люди, которые пользовались большой известностью и достаточной популярностью в народе: Федор Мстиславский, Иван Воротынский, Василий Голицын, Иван Романов, Федор Шереметев, Андрей Трубецкой и Борис Лыков.

Все эти персоны являлись вдохновителями и организаторами Смуты, питались ею. Они на своем веку уже успели предать нескольких царей, настоящих и самозваных. Многие из них даже гордились этим. Вельможи из нового правительства не видели ничего худого в принесения присяги самим себе, хотя и знали, что их в конечном веку тоже предадут. В народе такую вот власть тут же метко прозвали семибоярщиной.

В знаковой записи крестоцелования говорилось следующее:

«Все люди били челом князю Мстиславскому со товарищи, чтобы пожаловали, приняли Московское государство, пока нам Бог даст государя».

Русские люди клялись: «Слушать бояр и суд их любить, что они кому за службы и за вину приготовят; за Московское государство и за них, бояр, стоять и с изменниками биться до смерти; вора, кто называется царевичем Дмитрием, не хотеть; друг на друга зла не мыслить и не делать, а выбрать государя на Московское государство боярам и всяким людям всею землею».