Два последующих незабываемых дня в обществе госпожи Аояги и ее очаровательных фрейлин пролетели как один миг. Нобунага обрел спокойствие, давно утраченное им в постоянной политической борьбе с сёгуном Тоётоми Хидэёси, а также духовное равновесие. Полученное им плотское наслаждение было не сравнимо ни с чем, в искусстве любить куноичи[25] не знали себе равных.

По окончании утренней медитации, в которой Нобунага также принимал участие, госпожа Аояги получила письмо из Киото. Примчался один из верноподданных Фусю, его лошадь была взмылена, сам же он раскраснелся от быстрой скачки и холодного пронизывающего ветра, поднявшегося еще ночью. Ветер принес мокрый снег, небо заволокло тяжелыми серыми облаками, казалось, еще немного, и они коснутся земли, и она сольется с ними в единое целое, поглощая монастырь Энряку-дзи и все его окрестности.

Императрица поспешила развернуть свиток и прочесть послание: оно не предвещало ничего доброго. Один из императорских лекарей, которому было вверено здоровье Главного советника, сообщал, что состояние больного резко ухудшилось и он навряд ли доживет до часа Собаки.

Госпожа Аояги расстроилась: мало того что уходил из земного мира один из преданнейших и мудрейших вельмож, теперь можно ждать самого неожиданного поворота событий. Она ненавидела сёгуна, зная властную и подлую суть этого человека, а более всего боялась за жизнь сына.

Императрица тотчас же приказала собираться в Киото, решив направиться сразу же на улицу Нидзё в дом умирающего советника и постараться облегчить его предсмертные страдания, насколько это вообще возможно в подобной ситуации.

Нобунага, опасаясь происков со стороны Тоётоми, простился со своей возлюбленной госпожой и в сопровождении отряда самураев, к которому присоединились очаровательные куртизанки, поторопился в замок Адзути, дабы быть готовым к самому печальному исходу.

По прибытии в Адзути Нобунага намеревался отдать приказ: всем вассалам собраться с отрядами байсинов[26] и встать лагерем вокруг замка.

Тория сидел на коленях перед жаровней. Тепло, исходившее от углей, едва ли могло согреть его истерзанную душу…

Рядом, в соседней комнате, рожала Мику. Она мучилась почти два дня. Сначала она сильно кричала и стонала, даже Тоётоми Хидэёси, услышав ее крики, поспешил справиться о том, как проходят роды. Все-таки женщина была когда-то его наложницей.

Госпожа Манами прекрасно знала о связи Мику со своим сыном и была безгранично благодарна наложнице, ибо Тория стал мужчиной – пропала вспыльчивость, непредсказуемость, лень; поступки его приобрели обдуманность и благородство. Узнав о беременности наложницы, госпожа Манами возрадовалась и возблагодарила богов, ибо теперь убедилась наверняка – ее сын сможет иметь наследников.

Как только у Мику начались схватки, госпожа Манами сразу пригласила двух лучших повитух, которые в свое время помогали ее детям появиться на свет, и сама присутствовала у ложа роженицы.

Казалось, сначала ничего не предвещало беды. Наложница, как и положено, ощущала схватки, они становились все чаще и сильней. Но должны были в итоге привести к тому, что на свет появится дитя, зачатое Торией. Увы, прошло слишком много времени – роды так и не начинались.

Повитухи осмотрели роженицу, на ощупь, руками определив, что ребенок перевернулся. Отчего же он не хотел покидать чрево матери? – недоумевали они, ведь Мику рожала третьего ребенка.

Прошло два дня, а женщина продолжала мучиться, она обессилела, не могла кричать, лишь стонала.

Одна из повитух распахнула перегородки, ведущие в комнату, где Тория пытался согреться около жаровни – его бил озноб. Увидев пожилую женщину, он тотчас встрепенулся:

– Как она?

Повитуха смиренно поклонилась и села на татами.

– Плохо, мой господин. Ребенок перевернулся, но не желает покидать чрево матери. Отчего так происходит, нам неведомо. Может быть, он заранее не хочет жить?

– Что ты говоришь?! – возмутился Тория. – Придержи язык!

– Воля ваша, господин. Я многим младенцам помогла появиться на свет и многим матерям облегчила муки… Но сейчас… я бессильна. Возможно…

– Что? Говори!!!

– Этот ребенок ваш, господин. И вам решать: будет он жить или нет. Боюсь, что Мику умрет в любом случае.

Тория не выдержал: он схватился за голову и зарычал, словно раненый тигр:

– Почему?! Почему?!

Повитуха не знала, что и ответить… сказать, что такова воля богов? Тогда действительно: почему их воля столь жестока?

Ей приходилось наблюдать за многими смертями.

– Господин!

Голос повитухи вывел Торию из оцепенения. Он очнулся и удивленно воззрился на пожилую женщину.

– Что? – спросил он еле слышно.

– Ее придется рассечь кинжалом, только тогда дитя появится на свет. Промедление может привести к гибели обоих. Ваше слово, господин? – Повитуха согнулась в поклоне.

– Скажи, ты помогала моей матери разродиться? – неожиданно спросил Тория.

– Да, господин, – смиренно ответила повитуха.

– Так помоги моему ребенку!

Пожилая женщина прекрасно поняла, что имел в виду господин Тория – это означало приговор для Мику и спасение для неродившегося младенца.

Последнее, что услышал Тория, – плач ребенка. Он не выдержал, взял кинжал, откинул рукав кимоно и уверенным движением рассек себе левую руку от кисти до локтя. Кровь хлынула на светлый татами. Тория не чувствовал боли, с наслаждением наблюдая, как татами приобретает красный цвет.

Неожиданно внутренняя перегородка распахнулась. Не успела госпожа Манами войти, дабы сообщить, что родился мальчик, причем весьма крупный, поэтому несчастная и не смогла разрешиться от бремени, как из ее груди вырвался крик ужаса. Перед ней стоял Тория, рукав его кимоно, татами, лежавшие на полу, заливала кровь.

Аояги склонилась над умирающим Фусю. Он тяжело дышал, из груди вырывались хрипы.

– Госпожа… – едва слышно произнес он, – я счастлив вас видеть в тот момент, когда мне предстоит покинуть этот мир. Что ожидает меня там – никому не известно…

– Вас ожидает Чистая земля Будды. – Аояги взяла советника за руку, глаза ее затуманились от слез.

– Возможно, – похрипел Фусю и смутным взором оглядел присутствующих, но, увы, так и не увидел среди них сына, ведь тот верно служил сёгуну. – Личная императорская гвардия – оплот юного императора… Но китайцам надо платить за преданность. Сохраните ее, и Гендзи будет в безопасности. Тоётоми постарается захватить власть, государь слишком молод, чтобы противостоять ему…

Фусю начал задыхаться. Госпожа Аояги не выдержала и, закрыв лицо широким рукавами кимоно, удалилась вглубь спальни.

Свидетелями последнего вздоха советника стали лишь лекари.

– Госпожа… – услышала Аояги, утирая слезы.

Она обернулась. Секретарь сановника протягивал ей свиток, увенчанный личной печатью Фусю.

– Что это?

– Завещание господина Фусю. Он диктовал его мне, я же – записывал…

– Я исполню любую его волю, – пообещала вдовствующая императрица.

– Господин Фусю завещал все состояние и два дома императорской казне, – пояснил секретарь.

– Он и на одре смерти думал о Гендзи. – Аояги снова разрыдалась.

Секретарь пребывал в растерянности, не ожидая, что императрица будет так расстроена. Аояги плакала, не только сожалея о преданном советнике, покинувшем этот мир, а более страшась грядущей неизвестности…

Моронобу пребывал в некотором замешательстве, прочитав послание Хитоми. Безусловно, девушка не могла оставить его равнодушным, он давно на нее заглядывался. Но как ей ответить? Увы, молодой воин не владел искусством стихосложения. Да и потом, полюбить дочь своего господина – неслыханная дерзость! Нобунага наказывал самураев и за меньшие провинности. Мало того что провинившийся совершал харакири[27], как и все взрослые мужчины его рода, – умерщвлялись даже мальчики, еще неспособные держать оружие. Женщины же носили траур до последнего вздоха…

Моронобу опасался вызвать недовольство князя и очернить свой род недостойным поступком, прекрасно понимая, что он неподходящая пара для Хитоми. Безусловно, до него дошли слухи, что помолвка Хитоми и князя Хадано расстроена – свадьба не состоится. Он чувствовал себя оскорбленным, ибо была задета честь рода Оды, как, впрочем, и всего клана. Фактически своим поведением Хадано оскорбил вассалов Оды Нобунаги.

Моронобу решил объясниться с Хитоми при первом же удобном случае, пока князь совершал паломничество в монастыре.

Улучив момент, когда Хитоми направилась в святилище, дабы прикрепить над входом новую бумажную полоску с молитвой, он последовал за ней. Оглядевшись, Моронобу убедился, что они одни, и обратился к девушке:

– Госпожа Хитоми…

Она вздрогнула и обернулась. Нарезанные бумажные полоски выпали у нее из рук.

– Вы напугали меня, Моронобу… – укорила она самурая.

Тот же наклонился, подобрал с земли бумажные полоски и протянул девушке. Хитоми снова попыталась прикрепить их на прежнее место.

– Позвольте, я помогу вам.

Моронобу был достаточно высок ростом, и закрепить молитву на специальном крюке, расположенном при входе в святилище, не составило для него труда.

– Благодарю вас. – Хитоми улыбнулась.

Молодой самурай почувствовал страстное желание обнять девушку и прильнуть губами к ее щеке или виску.

Он понимал, что необходимо сказать о письме, ведь Хитоми ждет от него именно этого.

– Я прочитал ваше послание. Ваш стиль безупречен. Увы, но я не способен к стихосложению.

– Неужели?! – удивленно воскликнула она. – Ведь это так просто – писать стихи.

Хитоми развешивала бумажные полоски, испещренные молитвами, напротив алтаря, дабы занять себя, скрыть свою неловкость и охватившее волнение.

– Сегодня холодный ветер… – сказал Моронобу, по-прежнему не касаясь деликатной темы.

– Да, в замке прохладно. Жаровни едва спасают, приходится надевать несколько шерстяных кимоно.

Хитоми наконец нашла место для последней бумажной полоски и пристально воззрилась на Моронобу. Он выдержал ее взгляд, правда, это было отнюдь не легко…

– Позвольте сопровождать вас до замка? – робко попросил он.

Девушка рассмеялась:

– Конечно, хотя здесь всего-то не более ста жэней[28]. Если хотите, я попытаюсь научить вас принципам стихосложения, это не сложно.

– Почту за честь.

Хитоми и Моронобу, минуя пруд и изогнутый мостик, направились к Западному крылу Адзути.

Достигнув замка, они увидели, как ворота распахнулись: появился Нобунага в сопровождении своего отряда.

Известие о смерти Главного советника Фусю тотчас облетело Киото и достигло замка Исияма, резиденции сёгуна Тоётоми. Прочитав послание от своего доверенного человека, он испытал двойственное чувство. Безусловно, хитроумный Фусю был его врагом, да, но каким! Несмотря ни на что, Тоётоми уважал советника, считая, что тот в совершенстве овладел ведением закулисных политических игр и запутанных, на первый взгляд не поддающихся пониманию интриг.

В свое время Тоётоми приложил немало усилий, дабы из врага Фусю превратился в его союзника, но увы… Теперь же сёгун получил известие о его смерти и, как ни странно, не испытывал ни радости, ни чувства удовлетворения. Неожиданно ему даже стало жаль старика, впрочем, ненадолго.

Сёгун наполнил изящную фарфоровую чашку земляничным вином, испив его, он надеялся немного успокоиться. Смерть Мику опечалила его, а еще более он опасался за Торию, который мог снова вернуться к беспутному образу жизни. Неожиданно Тоётоми пришла мысль: сына надо женить! Безусловно, союз должен быть выгодным как в политическом отношении, так и в финансовом.

Сёгун осушил еще одну чашку земляничного вина, предпочитая его саке и сливовому напитку. Запах земляники напоминал ему о детстве, которое он провел в отдаленном замке, окруженном земляничными полянами… Как это было давно…

Тоётоми с наслаждением вдохнул аромат вина и поставил чашку на стол, мысленно перебирая кандидатуры предполагаемых невест из богатых кланов. Вскоре он пришел к выводу, что почти все влиятельные кланы Четырех морей – его верные союзники, правда, на данный момент. Ни для кого не секрет, что союзы, даже самые крепкие, распадаются весьма неожиданным образом.

Тоётоми направился в комнату Тории.

Сёгун застал сына лежавшим на футоне около жаровни. Рука его была перевязана.

– Я скорблю вместе с тобой, поверь мне, – начал разговор отец. Сын слабо отреагировал на его появление, переведя взгляд с картины, искусно изображавшей замок Исияма, на отца. – Мику была мне дорога, я провел с ней множество незабываемых ночей. Не мне говорить, как она была хороша и искусна в любви.

Неожиданно Тория резко сел на футоне, скрестив ноги. Он смотрел четко перед собой, раскачиваясь из стороны в сторону, совершенно не обращая внимания на боль от раны.

– Зачем ты это сделал? – спросил отец, глазами указывая на перевязанную руку сына.

Тот встрепенулся, перестал раскачиваться и неожиданно спокойно ответил:

– Я хотел боли, чтобы искупить свои грехи.

– Ты слишком молод, чтобы они у тебя были.

– Все равно они есть. Любой человек грешен.

– Ты рассуждаешь странно, не как синтоист. Это напоминает мне…

– Христианство, – пояснил сын.

Сёгун удивленно вскинул брови:

– Откуда ты узнал об этой религии? Насколько мне известно, португальцы проповедуют только в княжестве Оды Нобунаги.

– Я был там прошлой луной… – пояснил Тория.

Сёгун снова удивился, но не пришел в негодование от столь необычного сыновнего поступка.

– С какой целью? Ода Нобунага – враг сёгуната.

– Я знаю. Просто хотел посмотреть на озеро Бива. Я много раз слышал, что оно красиво. И вот, когда я отправился в Киото, то не удержался и… Словом, я присутствовал на одной из проповедей в небольшом христианском храме, построенном на озере. Португалец говорил убежденно, я ни разу не слышал, чтобы в синтоистских святилищах были такие проповеди.

– Христиане задели твою душу? – поинтересовался Тоётоми.

– Думаю, да. Ибо я молился нашим богам, чтобы они помогли Мику и не забирали ее к себе, но… они остались глухи к моим мольбам. Зачем мне верить в богов, которые не слышат или не хотят слышать? В чем смысл веры?

Тоётоми задумался: он не знал, что ответить сыну.

– Веру каждый выбирает для себя сам. Если ты считаешь, что христианство отвечает твоим чаяниям, то я не смею возражать и переубеждать тебя. Бывало много случав, когда самураи верили в Аматэрасу, а позже – в Будду. От этого они не стали мне хуже служить. Это дело их совести…

– Мику сожгут на погребальном костре? – спросил Тория.

– Да, она же верила в Аматэрасу. А ты бы хотел, чтобы ее похоронили по-христиански? Думаю, это невозможно, ибо человек должен принять веру при жизни… – пояснил Тоётоми. Тория молча смотрел на отца. Тем временем сёгун сообщил: – Сегодня я получил известие из Киото – Главный советник Фусю скончался в своем доме на улице Нидзё и все имущество завещал императорской казне. Насколько мне известно, за пятьдесят лет, что он служил императорскому дому, он скопил огромное богатство.

– Фусю – старый лис. Вы никогда его не любили… – заметил Тория.

– Любить надо женщин и своих детей. Врагов же – ненавидеть или уважать. К советнику я испытывал и то и другое. Он был слишком умен и слишком искушен в интригах.

– Что теперь?

Сёгун сомневался: подходящий ли момент посвятить сына в свои планы? Пожалуй, что да.

– Я считаю, что тебе надо жениться, – решительно произнес Тоётоми. – Ты зрелый мужчина, способный зачать здорового ребенка. Нашему роду нужны наследники, я, увы, не вечен.

Тория воспринял слова отца как нечто само собой разумеющееся.

– Кто она? – совершенно спокойно спросил он. – Мне все равно… Я никогда не забуду Мику.

Тоётоми выждал некоторое время.

– Дочь Оды Нобунаги, юная Хитоми. Поверь мне, она прелестна, воспитанна и невинна.

– Оды Нобунаги – противника сёгуната?! – удивился Тория.

– Именно. Этим союзом я попытаюсь избежать войны. Нобунага слишком богат и амбициозен, он – настоящий самурай, преданный трону Аматэрасу, но более – госпоже Аояги. Всем известна ее симпатия к князю. Мои люди доложили, что императрица и князь провели вместе несколько дней в монастыре Энряку-дзи. Ты понимаешь, что это значит?

– Смутно… – признался Тория. Он не унаследовал острого отеческого ума.

– Они – любовники. А это значит, что вдовствующая императрица всегда сможет привлечь Нобунагу на свою сторону, если таковое понадобится.

Тория искренне недоумевал:

– Зачем? Неужели императорскому дому может что-либо угрожать?

– Пока нет… Но я втайне лелею надежду, что следующим императорским родом станет Тоётоми. Поэтому-то я и хочу предложить Нобунаге скрепить наш союз.

Тория поразился дерзости отца. Он всегда был уверен, что отец живет ради власти, подчиняя все единственной цели – укреплению сёгуната. Но замахнуться на трон Аматэрасу! Это неслыханная дерзость.

– Отец, почему вы думаете, что Нобунага примет ваше предложение?

– У него нет другого выхода. Нобунага остался в одиночестве, его союзники предпочитают служить мне.

– Сомневаюсь, отец, что после замужества дочери Нобунага смирится с тем, что вы замышляете.

Тоётоми рассмеялся:

– Ты – мой сын, неужели я не могу на тебя рассчитывать?

– Безусловно, можете. – Тория слегка поклонился, неожиданно его лицо отразило сильную боль.

– Что – рука?

– Да… пустяки. Словом, вы хотите моим союзом с Одой Хитоми сохранить мир в стране, обуздать амбициозного противника и добиться единовластия.

– Именно так, – подтвердил Тоётоми.

– Я сделаю все, как вы скажете, отец.