Тоётоми Хидэёси находился в крайнем раздражении, если не сказать – в бешенстве. Из Киото прибыл верный человек, сообщивший весьма неприятную новость: император, его наследники и гвардия покинули столицу. Шпион сёгуна потратил несколько дней на то, чтобы выяснить, почему Гендзи столь скоропалительно покинул Киото и куда он направился. Поэтому он вернулся в Исияму только спустя четыре дня после того, как Гендзи укрылся в Секигахаре.

Тоётоми метался по своим покоям, недоумевая:

– Откуда он мог узнать о моих планах? Среди моих людей – предатель? Я прикажу казнить всех до единого!

Шпион, склонившийся в поклоне, мечтал слиться с татами в единое целое и, может быть, таким образом миновать гнева сёгуна.

Главный советник сёгуна был также обеспокоен новостью.

– Если вы казните всех преданных людей, то с кем же тогда возьмете Киото? – дерзко поинтересовался он.

Сёгун прошелся по покоям, затем вынул свой любимый кинжал из ножен и приставил к горлу советника.

– Киото свободен как никогда! Император как был малолетним мальчишкой, так им и остался. Он бежал в страхе перед моим величием и силой.

– Вы правы, господин… – пролепетал советник. – Тем более не следует чинить расправу. А если у императора есть осведомители среди самураев? Такое тоже не исключено…

Сёгун усмехнулся и вложил оружие обратно в ножны.

– Возможно… ты говоришь дело… Что ж, я не намерен менять свои планы. Через семь дней выступаем в Киото. Встанем лагерем около Момодзоно.

Советник деликатно покашлял:

– Господин…

– Что еще?

– Может быть, стоит выступить из Исиямы раньше на несколько дней?

– Зачем?

– А если Гендзи удастся привлечь на свою сторону союзников? – предположил советник.

– Разве таковые еще остались? – удивился сёгун. – Кажется, Одавара, последний мятежный клан, разгромлен. А этот перебежчик Токугава никогда не осмелится выступить против меня со своими самураями. И даже если бы осмелился, то шпионы бы доложили мне о передвижении его воинов! Эдо слишком далеко от императорской столицы. За один день войска не перебросить! Кто же станет помогать императору? Он – один. Его зажравшиеся китайцы, которые считают себя гвардией, нам не чета, мои воины закалены в битвах!

Советник поклонился:

– И все же, господин…

Сёгун потерял терпение:

– Еще слово, и я убью тебя! – Он снова выхватил кинжал из ножен.

Советник обмяк и чуть не упал.

Шпион, распластавшийся на татами, все это время хранил молчание. Теперь он решил его нарушить:

– Господин, умоляю, выслушайте меня!

Сёгун оглянулся:

– Разве ты не все сказал?

– Нет, мой господин…

– Так не медли! – приказал Тоётоми.

– В Киото ходят упорные слухи: якобы бог Окунинуси помогает императору. И поэтому дал ему в помощники Сына Дракона, рожденного ведьмой…

Сёгун округлил глаза и неожиданно рассмеялся:

– Ох уж этот народ. Чего только не придумают! И зачем ты мне это рассказал? Чтобы я посмеялся?

– Нет, мой господин. В Киото верят, что Сын Дракона – полубог и он принесет победу императору. Говорят, сама Аматэрасу приказала богу Окунинуси оказать помощь Гендзи…

Сёгун резко помрачнел. Он понимал, что вера – великая вещь, особенно если ею правильно пользоваться.

– Я повелеваю тебе молчать! Если хоть один самурай в Исияме узнает о Сыне Дракона, я лично лишу тебя головы.

Шпион снова распластался на полу, заранее прощаясь с жизнью: уж если слухи наполнили столицу, то Исиямы они непременно достигнут.

Тоётоми Хидэёси так и не выяснил, из чьего рта «потекло» – случилось то, чего он так опасался: в Исияме стали поговаривать о милости Аматэрасу к императору и о юном Сыне Дракона. Однажды утром сёгуну доложили о печальной вести: военную ставку покинули несколько самураев вместе с вассалами, общим числом почти двести человек. Те же поспешили в Секигахару, где незамедлительно принесли клятву верности императору.

Тоётоми, умерив гнев и амбиции, понял: если он срочно не выступит в Нисиномию и оттуда не отправится в Секигахару, дабы дать бой императорским войскам, ряды перебежчиков могут пополниться. Поэтому он не раздумывая приказал выступать, причем незамедлительно.

По мере того как трехтысячное войско сёгуна приближалось к Нисиномии, падал моральных дух самураев, а как следствие, их вассалов. Во время перехода из сёгунской ставки Исиямы в Нисиномию, которой суждено было стать новой столицей, военачальники как средних, так и высших рангов стали все чаще замечать, что на привале воины собираются группами и с жаром что-то обсуждают. Соглядатаи же доносили, что беспрерывно ведутся разговоры об императоре, его неоспоримом праве на трон, ведь сама Богиня Солнца заступилась за своего потомка, ниспослав ему юношу, Сына Дракона.

Когда сёгун узнал об этом, то тотчас приказал применить самые решительные меры: выявить зачинщиков сих разговоров и безжалостно казнить. В итоге, исполняя приказ сёгуна, Главному военачальнику пришлось лишить жизни почти тридцать человек, из них несколько знатных самураев.

Тоётоми надеялся, что крайние, жестокие меры усмирят его войско от возможного бунта, но все произошло наоборот. После казни один из влиятельных и могущественных самураев, князь Хосода, почти с тысячей своих людей покинул ряды сёгунского войска, направившись в Секигахару.

Тоётоми Хидэёси был сражен этой новостью, понимая, что допустил непростительную ошибку, приказав выявить и обезглавить зачинщиков, ведущих разговоры о Сыне Дракона. Но он не подавал виду, приближаясь к Нисиномии с оставшимися верными самураями.

Достигнув Нисиномии, сёгун приказал разбить лагерь, сам же уединился в Момодзоно с канцлером Уми-Сайто, размышляя: как же поступить?

Канцлер, как опытный вельможа, сразу же заметил, что численность войска несколько сократилась: от трех тысяч человек осталось всего лишь тысяча восемьсот, да и те пребывали в полнейшем смятении: продолжать ли служить Верховному сёгуну, который жаждет свергнуть божественного императора, или же, повинуясь воле богов, отправиться в Секигахару?

Сёгун и канцлер выпили по чашечке саке. Уми-Сайто молчал, решив, что сёгун должен заговорить первым не только по рангу, но и исходя из сложившейся ситуации. Тоётоми также не спешил начать разговор, осушив вторую чашку с горячительным напитком.

– Ты хорошо постарался, Уми-Сайто, – наконец сказал сёгун. – Нисиномии, конечно, далеко до совершенства, но в ней уже можно жить.

– Благодарю вас, господин, за то, что вы оценили мои скромные труды. – Канцлер поклонился.

– Положение в армии складывается не совсем благополучно, – начал сёгун издалека. – Ряды воинов наводнены императорскими шпионами. По дороге я уже приказал казнить некоторых, но это привело к непредсказуемым последствиям…

– Хосода предал вас…

– Да… Я сразу обратил внимание на отсутствие его людей, они всегда были экипированы на славу и выделялись среди других воинов. Увы, мой верный друг. – Сёгун вздохнул. – Мне нужен твой совет…

– А что же советники? – осторожно поинтересовался канцлер: может быть, и они казнены?

– Глупцы! Меня окружают одни глупцы! – в сердцах воскликнул Тоётоми. – Я помню, как ты помог господину Акэти Мицухидэ взять Адзути… Кажется, онмёдо?

– Да, мой господин. Но это было очень давно, я даже не знаю, что стало с той женщиной, гадалкой. Конечно, можно попытаться разыскать ее: в Киото таких наперечет. Но жива ли она? Кто теперь знает… Прошло более пятнадцати лет.

– Да, ты прав. Не стоит терять время. Нам нужны воины. Может быть, привлечь киотских аристократов? Велика ли их сила?

Канцлер задумался: вопрос был непростым.

– Думаю, не малая. У каждого аристократа есть отряд военных и слуги, сносно владеющие луком и боевым копьем. Пожалуй, можно набрать еще порядка пятисот воинов, а то и больше. Но…

– Ты в чем-то сомневаешься?! – в гневе воскликнул сёгун.

– Да, – признался канцлер. – В Киото велико влияние и авторитет императора. Захотят ли аристократы служить вам?

– Так сделай так, чтобы они желали этого! – Сёгун отпил саке и рассмеялся своей шутке.

Но канцлеру было не до смеха, он понимал, что привлечь киотских аристократов в ряды сёгунской армии – затея практически неосуществимая.

– Может, пообещать им привилегии: освобождение от налогов, новые земли в собственность…

– Отлично! Так и сделай. Напиши указ от моего имени, я скреплю его печатью и подписью.

Уми-Сайто вовсе не желал падения своего господина Тоётоми Хидэёси, потому как знал: император никогда не простит ему Адзути, да и многого другого. Он в точности исполнил приказ, составив обращение к киотским аристократам с призывом поступить на службу к сёгуну, затем секретарь снял несколько копий.

Весь последующий день глашатаи надрывались на площадях и перекрестках, возвещая о милостях, которыми господин Тоётоми осыплет аристократов, желающих примкнуть к его рядам. Но те не спешили, ведь многие отцы семейств покинули город с императором, в домах остались лишь сыновья, которым порой едва ли исполнилось четырнадцать. Словом, канцлер вскоре убедился, что его идея потерпела полное поражение, тогда он принялся разыскивать госпожу Саюри, таинственную предсказательницу из прошлого, владеющую онмёдо.

Госпожа Саюри находилась в крайней обеспокоенности, если не сказать в испуге. Хотя женщина и повидала в своей жизни много жестокости – судьба часто поступала с ней несправедливо, порой лишая всего. Но она не лишилась страха и самосохранения. И теперь эти два чувства говорили ей: беги из города, и как можно дальше!

Впервые она увидела воинов сёгуна и услышала обращение к аристократам на одном из городских перекрестков, когда следовала в паланкине по делам. Она выглянула, чуть отодвинув занавеску, и увидела того самого самурая Умимару, теперь уже – Уми-Сайто, который когда-то так хотел завоевать Адзути.

Гадалка резким движением задернула занавес паланкина, внезапно трепет охватил ее – не иначе это предвещало беду. Она приказала срочно следовать домой, лихорадочно обдумывая, чем ей может грозить подчинение Киото сёгуном.

С одной стороны, гадалка понимала, что некогда оказала господину Уми-Сайто неоценимую услугу: да, но как это было давно! Помнит ли он еще о том, что именно порошок Саюри помог без боя взять Адзути? А что будет, если Уми-Сайто ее узнает? Саюри знала, что самурай продвинулся по службе, став канцлером сёгуна. Женщина снова ощутила прилив страха: надо бежать… Но как? А если канцлер найдет ее и опять потребует смертоносного порошка? Саюри не желала больше принимать участие в делах Уми-Сайто. Ей хотелось покоя. Увы, она старела и надеялась мирно завершить жизненный путь.

Оказавшись дома, госпожа Саюри тотчас уединилась в своих покоях. Через некоторое время она вызвала верную помощницу:

– Кин, я чувствую себя дурно. Мне было предзнаменование близкой смерти.

Помощница разрыдалась и упала в ноги хозяйки.

– Госпожа! Что с вами? Разве вы больны?

– Да, Кин, я больна. Болезнь скрыто подтачивает тело, и сразу ее не распознать. Думаю, все случится этой ночью…

– О, госпожа! – снова заплакала Кин.

– Встань и выслушай меня, – твердо сказала Саюри. – Я хочу отдать тебе последнее распоряжение.

– Да, госпожа, я выполню все в точности, – заверила Кин.

– Не сомневаюсь. Итак, ты спрячешь все ценное в тайник, чтобы люди сёгуна ничего не нашли, возьми только деньги и драгоценности. Затем, когда я… словом, завтра утром, когда я буду умирать, ты положишь меня в повозку, сделаешь все, что приличествует случаю, и отвезешь меня в горный монастырь Ивасимидзу, расположенный южнее города. Думаю, ты беспрепятственно покинешь Киото. Никто не посмеет помешать проделать свое последнее путешествие умирающей женщине.

Поздно вечером, когда час Свиньи был на исходе, госпожа Саюри налила в чашечку воды, бросила в нее щепотку некоего порошка и тут же выпила. Вскоре она ощутила слабость и желание прилечь, что, собственно, и сделала.

Утром Кин вошла в покои хозяйки, тая надежду, что все дурные предчувствия лишь плод фантазии хозяйки. Но, увы, госпожа Саюри лежала на футоне бледная, с полузакрытыми глазами, не реагируя на происходящее.

Кин, как верная помощница и доверенное лицо, еще с вечера собрала все самое ценное, лично упаковала и приготовила крытую повозку, устланную татами и одеялами, чтобы госпоже было удобно лежать, ведь до Ивасимидзу путь неблизкий.

Теперь же она отдала приказ служанкам, дабы те спрятали мебель, вазы, зеркала, сундуки в потайном месте, а сама же облачила госпожу в лучшее кимоно, затем управляющий перенес «умирающую» в повозку, бережно накрыв вышитым одеялом.

Когда же возница был готов трогаться, управляющий и прислуга, обливая рукава кимоно обильными слезами, столпились во дворе дома, чтобы проводить госпожу в последний путь.

Повозка покинула пределы двора и направилась вдоль улицы к Южным городским воротам. Поместье тотчас заперли по приказу управляющего. Как и предполагала госпожа Саюри, дозорные сёгуна, хозяйничавшие в городе, остановили Кин.

– Что везешь? – спросили они, сразу же определив, что повозка принадлежит зажиточному человеку.

Слуга спустился на землю и почтительно поклонился:

– Моя госпожа при смерти. Вот, следуем в храм Ивасимидзу, что южнее города: может, случится чудо исцеления?

Дозорные не сомневались в правдивости слов смиренного человека, тот постоянно смахивал с глаз набегавшие слезы, но все же решили проверить содержимое повозки. Откинув полог, они увидели Кин, убитую горем, та оплакивала свою хозяйку, которая в любой момент была готова отдать душу в руки Аматэрасу.

– Благородная госпожа, – заметил один из дозорных и махнул страже, охранявшей Южные ворота: – Отворяй! Пропустить повозку!

«Умирающая» госпожа Саюри благополучно покинула город. Чем ближе повозка подъезжала к Ивасимидзу, тем лучше становилось гадалке. Она открыла глаза.

– Кин, дай мне воды, – вымолвила она вполне отчетливо.

Девушка несказанно обрадовалась:

– Ах, госпожа! Стоило покинуть Киото, как у вас появился румянец! Болезнь отступила!

Кин попоила женщину и бережно уложила ее на дно повозки.

– Как только мы прибудем в Ивасимидзу, я совершенно исцелюсь, – пообещала госпожа Саюри, ведь действие зелья постепенно ослабевало.

Пока канцлер безуспешно пытался привлечь киотских аристократов на службу, в лагере, разбитом вокруг Нисиномии, назревал бунт. Некоторые самураи, окончательно убедившись, что Боги отвернулись от Тоётоми, решили покинуть военную ставку, присоединившись к императору. Наконец один из них предложил уничтожить всех сторонников Верховного сёгуна, которые находятся в лагере, его самого обезглавить и уж потом, положив «ценный» трофей в шелковый мешок, отправиться к императору. Заговорщикам понравился план, и они тотчас решили воплотить его.

Вассалы, воодушевленные волей Богов, беспрекословно поддержали своих господ и, дождавшись сумерек, напали на ярых сторонников Тоётоми. В лагере началась кровавая резня. Несмотря на неожиданное нападение, приверженцы сёгуна не желали умирать без боя, тем более что среди них было немало доблестных воинов.

Но заговорщики оказались в численном превосходстве, а ряды преданных сёгуну самураев постепенно редели, так как значительная их часть контролировала Киото и императорский дворец.

Весть о предательстве самураев достигла Тоётоми, когда тот уже ложился спать в одном из павильонов Нисиномии, наспех украшенном шелковой драпировкой, гобеленами и свитками. Он накинул кимоно, схватил меч вакидзаси и бросился к выходу, но…

Не успел Тоётоми выйти из павильона, как его окружили бунтовщики. Тоётоми, ослепленный гневом и ненавистью, взревел:

– Я убью каждого, кто приблизится ко мне! Вы давали мне клятву верности!

– Да, но вы тоже давали клятву верности нашему императору! А теперь ведете нас против него! – воскликнул один из самураев.

Остальные сомкнули вокруг сёгуна ряды, не желая выпускать его живым.

– Мы даем вам возможность закончить свой жизненный путь достойно! – сказал почтенный самурай. – Я сражался с вами во многих битвах и сделаю все как положено: я позволю вам совершить сэппуку, тем самым избавив вас от страданий и позора.

Тоётоми застыл в боевой стойке. Неожиданно он сделал резкое движение правой рукой, вонзив вакидзаси себе в живот, согнулся от нестерпимой боли и издал приглушенный хрип. Клинок раздирал его трепещущую плоть, кровь обагрила кимоно и хлынула на землю…

Пожилой самурай взмахнул катаной – голова сёгуна покатилась к ногам бунтовщиков. Все произошло слишком быстро.